Война Чарли Уилсона - Крайл Джордж

Во всяком случае, такие легенды ходили о британцах. Вполне естественно, что в 1947 году, когда Конгресс утвердил создание ЦРУ, американцы стали привлекать на секретную службу представителей того же класса. Им в значительной степени удалось пополнить свои ряды отпрысками истэблишмента.

Взять, к примеру, Арчи Рузвельта, внука Теодора Рузвельта. Блестящий выпускник Гротона и Гарварда, типичный гуманитарий со знанием шести языков и здоровой тягой к приключениям, он принадлежал к первому поколению оперативников Агентства. На первый взгляд, он влачил довольно унылое существование в качестве чиновника среднего уровня в иерархии госдепартамента. Но «все» знали, что Арчи работает на ЦРУ, и лишь немногие уклонялись от приглашения на одну из его элегантных вечеринок в Джорджтауне.

В гостях у Рузвельтов всегда возникало ощущение, что находишься одновременно в центре прошлого и настоящего. Дальний родственник Арчи, журналист Стюарт Олсон, любил говорить: «Мужчина не должен покупать мебель; он должен иметь ее». В доме Арчи на стене были развешаны портреты его предков и господствовала патрицианская атмосфера, создаваемая сочетанием старого дерева, восточных ковров, сияющего серебра и добродушных лиц верной прислуги.

Арчи умелой рукой направлял ход своих званых вечеров, которые считал «неформальными», потому что гостям дозволялось приходить в темных костюмах, а не в смокингах. За столом было мало общих разговоров. В соответствии с требованиями ритуала, каждый мужчина должен был сначала обратиться к женщине, сидевшей справа от него, а потом, выждав удобный момент, повернуться и завести разговор с партнершей по ужину слева от него. Лишь после того как дамы оставляли мужчин наедине с бренди и сигарами, разговор мог перейти на государственные дела.

Тогда Арчи мог рассказать о последнем восстании курдов или о том, что сейчас на уме у его друга, иранского шаха. Но даже здесь информация выдавалась крайне тщательно и осторожно. ЦРУ никогда бы не пришлось подвергать одного из Рузвельтов испытанию на детекторе лжи — благоразумие было частью noblesse oblige[12] человека, интуитивно умеющего хранить секреты.

Независимо от того как долго он служил в ЦРУ и как далеко продвинулся по служебной лестнице, Гаст Авракотос всегда испытывал нечто общее с нищим уличным мальчишкой, который прижимается носом к стеклу и наблюдает за светской вечеринкой, зная о том, что его никогда не пригласят на такое мероприятие. Ужин у Арчи был далеко не единственной вещью, заставлявшей Авракотоса чувствовать себя чужаком. «В 1961 году, когда я поступил на службу, почти все сотрудники ЦРУ кичились своей долбаной голубой кровью, — говорит он. — В том году они только начали допускать евреев в свой круг, но по-прежнему не было никаких чернокожих, испанцев или женщин и лишь жалкая горстка греков и поляков».

Некоторые знакомые Авракотоса пускались на разные уловки в своем стремлении получить приглашение на званый ужин к Арчи. Они считали, что, если их хотя бы увидят рядом с этим патрицием, их карьера будет обеспечена. Но Авракотос не лебезил перед сыновьями управляющего сталелитейного заюда в Эликиппе и не боялся говорить, что он думает об «аристократах» из ЦРУ. По его мнению, они были связаны круговой порукой, чтобы не пускать наверх таких, как он, и более того, «половина из них получала свои должности только потому, что они отсасывали у внука Генри Кэбота на заднем дворе какой-нибудь частной средней школы».

Не сомнений, что Авракотос вел себя вызывающе и был готов к драке. Но он все-таки подружился с несколькими сотрудниками, происходившими из хороших семей, и признавал, что некоторые настоящие аристократы, вроде Рузвельтов, по крайней мере заслуживают этого звания. Тем не менее, продвигаясь по служебной лестнице, он проникся к определенным представителям высшего света нескрываемым отвращением, граничившим с классовой ненавистью.

ЦРУ не открывало свои ряды для одаренных «новых американцев», таких как Авракотос, до 1960 года, но это не имело ничего общего с общественной сегрегацией. В те дни никаких квот по приему на работу уже не существовало. Но у представителей первого поколения иммигрантов, выросших на улицах Америки и говоривших на языках Старого Света, имелись определенные преимущества, которые ЦРУ научилось ценить.

В начале холодной войны Вашингтон захлестнула волна паники перед коммунистической угрозой. В каждом городе в 1950-е годы регулярно включались сирены воздушной тревоги. Десятки миллионов детей привыкли спускаться в бомбоубежища или залезать под стол во время учебных занятий по подготовке к советскому ядерному нападению. В каждом уголке земного шара чудились темные происки коммунистов.

Задача, поставленная перед ЦРУ в те годы, лучше всего изложена в одном красноречивом параграфе из обращения к президенту Трумэну, где ему объясняли, почему Соединенные Штаты должны отказаться от традиционной «честной игры» в схватке за господство над миром:

«Теперь ясно, что мы столкнулись с беспощадным противником, который открыто заявляет о своем стремлении подчинить весь мир… В такой игре нет правил, поэтому в ней неприменимы общепринятые нормы человеческого поведения. Если Соединенные Штаты собираются выжить, они должны использовать более хитроумные, изощренные и эффективные средства, чем те, которые используются против нас».

Детство и юность Авракотоса как будто специально подготовили его к превращению в такого шпиона, каких советники Гарри Трумэна рекомендовали взращивать в ЦРУ и натравливать на коммунистов. Этого человека не нужно было учить, как «подрывать и уничтожать» своих противников.

Эликиппа — один из тех американских промышленных городов, которые называют «плавильными котлами». Иммигранты со всего мира стекались сюда в поисках работы на огромном сталелитейном заводе, построенном компанией «Джонс и Лафлин». Но жители этого стального города не теряли своей национальной гордости, как и чувства этнической ненависти. Вы по-прежнему можете слышать нотки рабочего гнева в голосе Авракотоса, когда он едет вверх по склону холма к Шестому кварталу, где когда-то жили менеджеры завода в своих каменных домах с пятью или шестью спальнями. Он называет их «бездельниками» и отзывается о них с таким же презрением, как и об «аристократах» из ЦРУ.

Когда компания «Джонс и Лафлин» основала производство в Эликиппе, раскинувшейся посреди пологих холмов к северу от Питгсбурга, она не давала конкретных рекомендаций по поводу того, где должны жить ее работники. Но в каждой этнической группе хотели жить, жениться, гулять и ходить в церковь только со «своими». Еще в 1980 году на местном сталелитейном заводе трудилось 18 000 рабочих.

Сейчас это место выглядит как после бомбардировки. Не осталось ничего, кроме огромных перекрученных стальных ферм и куч ржавеющего железа. Пожалуй, единственный признак жизни — это несколько групп рабочих, демонтирующих остатки одного из сталеплавильных цехов для продажи японцам в качестве металлолома. Но Авракотос помнит Эликиппу в те времена, когда она росла как на дрожжах и на автобусах прибывали целые японские делегации для изучения этого чуда индустриальной Америки. Они привозили с собой видеокамеры и блокноты, чтобы подробно описать устройство крупнейшей в мире сталелитейной фабрики полного цикла. Люди гордились заводом, работавшим круглые сутки и выбрасывавшим огромные облака розового и черного дыма, оседавшие в рабочих пригородах Эликиппы.

«Это Седьмой квартал, где жили даго[13], — говорит Авракотос словно экскурсовод, показывающий руины некой древней цивилизации. — В Двенадцатом квартале жили только ирландцы. Поляки обосновались в Пятом квартале, а в Одиннадцатом были ниггеры».

За все годы работы в ЦРУ Авракотос так и не отвык от жестокого уличного сленга своей юности. Он гордится им, как и шрамами от подростковых драк на ножах, испещрившими его тело. «В каждом квартале была своя шайка, и они грызлись между собой как кошки с собаками, — объясняет он. — Были и внутренние разборки, но, когда приходили ниггеры, вы выступали все вместе. Элементарный здравый смысл… У парней, которым удалось вырваться из Эликиппы, имелось кое-что общее. Здесь нельзя было околачиваться целыми днями, пытаясь принять решение, иначе ниггеры пускали вас на ремни».