Горм, сын Хёрдакнута - Петр Воробьев

– Торкель ярл, что здесь было-то? – Горм не совсем удачно спешился, потому что его конек, напуганный запахом крови, дернулся, когда ярл переносил ногу через круп.

Вследствие внезапности конского движения, Хёрдакнутссон ступил обеими ногами не на камни, а прямо в багровую лужу, по поверхности которой расходились круги от дождевых капель.

– Ик! Тебе Рауст не рассказал?

– Это дроттар?

Торкель кивнул, чуть не упав в то же месиво.

– Нет, – ответил Горм, с сожалением созерцая кровавые подтеки на тиснёной коже сапог.

– Всё у дерева?

Решив не вдаваться в подробности, Хёрдакнутссон утвердительно наклонил шлем и спросил:

– Кстати, тебе или кому из присных собачка не нужна? Пристроить надо…

«Чтоб была такая рожа, пить нужно никак не меньше недели,» – решил Горм. Красными глазами из-под опухших век Торкель непонимающе посмотрел на собеседника:

– Горм ярл, лазутчики опоздали. Птуо неделю как след простыл. Зато в замке пряталась Ильдисунна с челядью.

– Ильдисунна, дочь Витттерика тула? Молодая жена Птуо?

– Она… ик! Самая! А Йормунрек пошел за Птуо на Фергуни Хайлаг, за следующий день его догонишь, на ночь можешь с дружиной здесь остановиться. Под дворцом винный… ик! погреб.

– Так он Ильдисунну с собой свез, или ты ее здесь сторожишь? – с надеждой, что верно последнее, спросил Горм.

– С такой заложницей. Восстанию конец, – рассудительно прогнусил из второго ряда его дружинников Ингимунд.

– Ик… нет, – Торкель развел руками.

– Что нет? Где Ильдисунна-то? Неужто смогла бежать?

Пьяный ярл почему-то ответил не сразу. Задержка дала Горму возможность рассмотреть, что в паре пядей от носка его правого сапога, сквозь кровавую жижу смутно белело что-то, напоминавшее костяшки пальцев. За отсутствием последних у овцы, следовало предположить, что это были хвостовые позвонки, но тогда, судя по лежавшим чуть поодаль похожим косточкам, у овцы было три… нет, четыре хвоста. Стало быть, не одна овца, а четыре? Но где ж тогда шестнадцать пар копыт? Торкель наконец выдавил:

– Ты в ней стоишь.

Глава 77

– Есть те, что несут разрушение и смерть, – сказал Виги. – Есть те, что несут закон и процветание.

– А ты что несешь, мудрый старец? – спросила Унн.

– Да вот, горшок с гречневой кашей.

Грамотник поставил ношу на покрытый льняной скатертью стол, развязав платок, прикрывавший горловину горшка. В воздух поднялся весьма приятного запаха пар.

– С чем каша-то?

– С молоком, медом, и сушеными яблоками.

Гречиха, может быть, и росла на берегах Янтарного моря до Фимбулвинтера, но пережила зиму великанов только в Динланде, откуда распространилась в Серкланд, южный Гардар, а в недавние десятилетия – на юг Гуталанда. Горм прислал в Йеллинг несколько мешков посевных семян и по три бочонка ядрицы и продела – на попроб. Мельничиха сняла с полок пару глубоких глиняных тарелок с росписью, длинную деревянную ложку, и ложку покороче. Разложив часть заморского угощения по тарелкам длинной ложкой, она поставила тарелку перед Виги и протянула ему короткую ложку. Пока старец дул на гречку, Унн разлила по кружкам зимнее пиво, сдобренное корицей, привезенной за тысячи рёст с островов к югу от того же Динланда, и нарезала на продолговатые ломти ржаной с ячменем хлеб утренней выпечки и сыровяленую кабанью колбасу.

– Верно говорят, вкус побогаче, чем у пшенки, – согласилась мельничиха, отведав изрядную толику содержимого горшка. – Пришли какие вести с юга, или только крупа?

– Горм письмо отцу прислал. Все в его дружине здоровы, Каппи молодой сапожник вроде жениться надумал на какой-то килейской деве. Сигура Горм в лендманны определил, в городе Драмбю…

– Жену себе не сыскал еще Хёрдакнутов старшенький?

– Про то слова не было. Главное диво – Кнур из телячьих кишок пузырь построил. Если его горячим воздухом наполнить, по воздуху летает. Я думаю, и мне такой соорудить. Большой сделать, при устойчивом ветре можно будет из Ноннебакке в Йеллинг, как птица, напрямую перелететь.

– Может, и зря молодой ярл тогда Асфрид в Скане отослал… Когда все-таки скажешь, зачем пришел? Ведь не старуху беззубую сказками про летучие пузыри да сладкой кашей кормить?

Унн недавно сломала коренной зуб, грызя лесной орех. Виги не удалось самому вытащить один из корней, и пришлось звать на подмогу Будивоя из Хейдабира с клещами. Несмотря на лучшую помощь, оказанную по последнему слову знахарской науки (кузнец, по настоянию Виги, даже вымыл клещи с мылом, сделанным из выщелоченной водой ясеневой золы и козьего жира), весь случай оставил у вдовы не совсем приятное впечатление.

– Старуха, скажешь тоже… Кого два года назад на ярмарке за старшую сестру собственной дочери приняли? – напомнил грамотник.

Любвеобильный лютич, действительно допустивший такую ошибку, был, конечно, пьян, но еще отнюдь не до утраты разбора в качествах противоположного пола, и Унн действительно выглядела весьма глазоутешно. «Основательная женщина,» – с одобрением подумал Виги, вслух продолжив:

– Будь я лет на тридцать помоложе, сам бы за тобой приударил.

– Да ладно тебе, льстивец медоречивый, – с улыбкой вдовы все было в порядке, впрочем, как и с трезвостью ее рассуждения. – Скажешь все-таки, зачем пришел?

Прожевав кусок колбасы, обильно сдобренной морской солью и тингеборгским перцем, грамотник признал:

– Ничего-то мне, старому, от вас, молодых, не утаить. Все пытаюсь понять, что за дело вышло с Ульфбертом. Вроде самого Бельдана ученик, в Хейдабире местные кузнецы его слушали, что Волунда, и вдруг на тебе – украл снеккар, удрал в Свитью, да еще Нафни, Вратислава, и Коля с собой сманил. Может, Нидбьорг что знает?

Унн махнула рукой:

– Нидбьорг никак не проплачется. Совсем на ее обычай непохоже. Единственное, что я из нее вытянуть могу – что, мол, это все ее вина. Что она ему такое сказала? Как бы не пропал теперь парень…

– Любовь, – только покачал головой Виги.

Глава 78

На украшенную сложным переплетением узоров и изображений спину плосколицего мистика падал рассеянный свет, пробивавшийся сквозь вделанные в верхнюю часть шатра полупрозрачные прямоугольники. Тира задумалась – какого размера были рыбы, чьи пузыри пошли на изготовление световых окон? Саппивок обтер тонкое, на грани видимости, орудие замшей, смоченной в вине, опустил его в полую стеклянную трубку, закрыл пробкой, повернулся и сложил руки – в точности как мистагог Плагго. Сидевший на обшитой лошадиной шкурой подушке Длинный Хвост с любопытством наблюдал за действиями хозяина. На вполне понятном языке гегемонии, мистик (кого за способность к видениям точнее было бы называть теомантом), рассудил:

– Серебряные и золотые иглы, что Кнурсхоласт сработал – большая подмога. Оливковое масло смазывает ничуть не хуже топленого тюленьего сала. Вот про крепкое вино я так и не уверен, мне все кажется, тюленья моча лучше.

Тира поморщилась. Полунагой теомант продолжил рассуждение:

– Но даже если и так, она не в обычае Лимен Мойридио, так что по логике, ее использовать нельзя. А вот мак для обезболивания – как раз можно. Зачем тебе, Тираанасса, зря мучиться? Все равно Ормхильдлошадь за тебя кричит?

Последняя, сидевшая у входа в шатер, была безучастна к упоминанию своего имени в непонятной ей речи, полностью сосредоточившись на плетении из тонких льняных нитей, каждая на своей маленькой костяной катушечке, сложного кружева.

Тира медлила с ответом. Два обстоятельства сразу были достойны внимания. Во-первых, северяне, при всей их нелюбви к лжи, были способны на довольно тонкий обман умолчанием, возлагая часть ответственности на обманываемого: «Кривая душа все примет,» как говорил Кнур. Щеня и Горм были несколько суровее: «Правду погубишь, сам пропадешь.» Что жрец, что епарх гнушались любой кривды. Последнему претили даже придуманные им самим маленькие хитрости вроде использования акустических способностей килийской девы Ормхильд, чтобы побудить жреца Хаддинга писать отчеты Йормунреку о многочасовых истязаниях, которым якобы подвергалась Тира.

Что именно подвинуло Горма на эту полуправду и вообще на участие вместе с Тирой в опасном и скорее всего обреченном на неудачу замысле? Возможно, свод этических правил под общин названием «дренгрскапр,» включавший понятие милости к побежденному врагу. Такой милости заслуживал только достойный противник, сражавшийся до последнего. Несколько бывших побежденных и впрямь входили в круг самых верных приспешников епарха. Возможно, нелюбовь северянина к подчинению подсознательно толкала его на бунт против Йормунрека, в то время как его сознание было сковано клятвой верности. Нельзя было исключить, и что Горм был неравнодушен к своей пленнице. По крайней мере, он проводил в ее обществе изрядно времени. Надо было отдать дань некоторого уважения сыну архона Танемарка как занимательному собеседнику, способному отвлечь Тиру, например, от боли после упражнений, предписанных Щеней для того, чтобы восстановить подвижность ее руки.