Дом Морганов. Американская банковская династия и расцвет современных финансов - Рон Черноу

по фиксированному курсу: старая имперская фантазия умерла, и фунт стерлингов упал на шокирующие 30%. Кейнс ликовал по поводу гибели золота: "Мало найдется англичан, которые не радовались бы разрыву золотых оков". Но Монти Норман, прибыв в Ливерпуль, был ошеломлен тем, что построенное им здание рухнуло. Он отправился на поезде на вокзал Юстон, а по прибытии в банк устроил истерику. Однако его соратники, Харви и Пикок, считали, что он поступил бы точно так же, если бы был у руля. Двадцать пять стран вслед за Великобританией отказались от золота в спешке конкурентной девальвации.

В интервью Associated Press из Лондона Джек Морган приветствовал отказ Великобритании от золота. Когда Ламонт прочитал это в Нью-Йорке, он был поражен. Разве не они только что привлекли более ста банков для спасения золотого стандарта? И не будут ли эти банки теперь чувствовать себя преданными? Ламонт, который почти никогда не сердился, был вне себя.

Наступил момент, который был предначертан судьбой, - раскрылась система власти в банке, и даже Джек Морган почувствовал на себе укус пера Ламонта. В течение некоторого времени между ними существовала негласная договоренность: Джек будет полупенсионером, а Ламонт сохранит за собой исполнительный контроль. В свои шестьдесят с небольшим лет Джек был рассеянным боссом, предпочитавшим гольф и яхты; он старел и больше не путешествовал на "Корсаре" без хирурга на борту. В большинстве банковских вопросов контроль над ситуацией ускользал из его рук.

Ламонт никогда не бросал Джеку открытый вызов. Теперь же, разгневавшись, он столкнулся с ним напрямую. Обвинительное письмо было настолько беспрецедентным, что он подписал его вместе с Чарльзом Стилом, другим крупным партнером по доле капитала и старожилом, оставшимся со времен Пирпонта. Стил был другом Джека и считался в банке приятным, мудрым стариком.

Можно сказать, что это письмо от 25 сентября 1931 г. знаменует собой момент прекращения деятельности Дома Морганов в качестве семейного банка. Ламонт писал: "Дело в том, что мы должны донести до Вас - и мы опасаемся, что Вы мало что понимаете, - чтобы Вы в полной мере осознали то неудобное положение, в которое нью-йоркская фирма была поставлена перед всем американским миром и общественностью в целом. Все банки здесь, без исключения, не понимают, почему эта огромная кредитная операция должна была быть разрешена, так сказать, ночью и взорваться у нас на глазах".

Ламонт напомнил Джеку о торжественных обязательствах по сохранению золотого стандарта, которые были даны банкам-участникам:

Именно на основе этого пророчества, рухнувшего всего за три недели, нам удалось собрать группу для кредитования. Как мы уже говорили, многие банки очень неохотно согласились участвовать в кредите. . . . Теперь результат явно и неизбежно снизил наш престиж не только на публике, но и в американском банковском сообществе, которое в течение многих лет так активно поддерживало нас в наших усилиях по сохранению здесь британского кредита. И этот факт каждый партнер фирмы, которая (при Вас и Вашем отце до Вас) создала свою американскую репутацию на основе тщательной оценки и разумного ведения дел, должен держать в уме еще долгое время. . . .

Итак, мы уже высказались по поводу сложившейся здесь ситуации и постараемся больше не затрагивать эту тему. Но поскольку вы так далеко, мы сочли весьма важным ознакомить вас с неприятными фактами, которые дошли до всех нас.

За десять лет до этого Ламонт никогда бы не решился на такое. Он всегда вел себя с Джеком осторожно, чтобы не потерять лицо. Однако теперь деньги и положение Ламонта давали ему неоспоримую власть. И все же никто не встречался с Морганом без серьезных опасений. В какой-то момент Ламонт дал Джеку отмашку: он намекнул, что цитата из AP, видимо, была приведена в конце длинного интервью, и закрыл письмо "с большой любовью от всех нас", подписав его "Верно". Ламонт знал, что письмо было уникально откровенным и откровенным. Опубликовав его, он позвонил Джеку, чтобы сказать, что его никто не обвиняет и что он, Ламонт, поступил бы так же в сложившихся обстоятельствах. Однако письмо свидетельствовало о том, что в доме Морганов произошел дворцовый переворот и семья Морганов отказалась от своей абсолютной власти. С этого момента влияние семьи Морганов в Доме Морганов стало неуклонно уменьшаться, а затем и вовсе исчезло.

В 1931 г., когда политическое небо потемнело, Том Ламонт, казалось, не замечал распространения политического экстремизма и милитаризма по всему миру. Отчасти это было отражением его врожденного оптимизма, почти инстинктивной веры в будущее. Ему все время казалось, что хуже депрессии быть не может, что мир внезапно одумается, что диктаторов удастся удержать в узде. Общительному Ламонту часто было трудно поверить в недоброжелательность людей, и он не желал заглядывать под их ободряющие улыбки.

Это слепое пятно особенно ярко проявлялось в отношении суверенных клиентов, где корыстные интересы банкира подкрепляли его предпочтение смотреть на вещи с другой стороны. Партизаня в интересах клиентов, он старался сохранить их репутацию такой же безупречной, как у самого Дома Моргана. Их доброе имя было особенно важно в условиях нестабильного рынка иностранных облигаций времен депрессии. К сожалению, забота о финансовом положении иностранных государств могла вылиться в сомнительные сделки с ними. В крайних случаях в 1930-е годы Дом Морганов выступал в качестве самостоятельного правительства, проводя тайную внешнюю политику, идущую вразрез с политикой Вашингтона.

Будучи фискальным агентом японского правительства в конце 1920-х годов, Ламонт преданно служил своему клиенту. Для западного банкира он добился поразительных, неслыханных успехов. После грандиозного землетрясения он разместил на сайте кредиты для Токио, Йокогамы и Осаки, консультировал слияние Tokyo Electric Power и Tokyo Electric Light, выступал посредником между Банком Японии и ФРС Нью-Йорка, предоставил кредит в размере 25 млн. долларов США, благодаря которому Япония в январе 1930 г. вернулась к золотому стандарту. Накануне краха Дом Моргана изучал возможность установления рабочих связей с Домом Мицуи, переговоры с которым пользовались официальным покровительством Японии. Когда речь заходила о японском бизнесе, Ламонт гордился своими достижениями.

Его ранняя вера в Японию была вполне объяснима. Когда он впервые посетил страну в 1920 г., Япония стояла на пороге более чем десятилетнего правления либеральной, прозападной партии. У него появились знатные и культурные друзья, особенно Дзюнносукэ Иноуэ, влиятельная фигура в японских финансах, с которым он часто переписывался. После 1929 г. Иноуэ в третий раз стал министром финансов. Гуманный и мужественный, он был известен своими примирительными взглядами на внешние дела и часто вступал в противоборство с армией. Он представлял в Японии