Тибо, или потерянный крест - Жюльетта Бенцони

— Все женщины вашего августейшего рода плодовиты, и нет никаких оснований для того, чтобы вы стали исключением. Вина — если вообще можно говорить о вине в этой области, где распоряжаются лишь Бог и природа, может быть возложена лишь на сира Онфруа!

— И все же я останусь с ним! Я отказываюсь расстаться со своим мужем и, поскольку одна лишь корона принуждает меня к этому, я, в таком случае, отказываюсь и от короны! Если вам и баронам королевства так хочется сделать своим государем маркиза де Монферра — пожалуйста!

— Перемена династии без всякой связи с той, которая правит с самого начала? Никто на это не согласится!

— В самом деле? А разве такого никогда не случалось? Когда мой дед Фульк Анжуйский стал королем, он прибыл прямо с Запада, и он был Плантагенетом...

— Но он женился на Мелисенде Иерусалимской, и цепь не прервалась. Вы об этом прекрасно знаете, и я прошу вас подумать еще... во имя вашего народа и Всемогущего Господа. Это прекрасно — любить своего мужа, но для королевы на первом месте всегда должен быть трон.

— Я своего мнения не изменю. Впрочем, не в вашей власти расторгнуть мой брак. Такая власть дана только Его Святейшеству Папе...

— А также представляющему его кардиналу Убальдо. Подумайте еще, прошу вас, и помолитесь, помня об этой огромной армии, которая пришла отвоевывать королевство ваших предков, созданное вокруг Гроба Господня. Они терпят жестокие муки в этом лагере, где болезни истребляют тех, кого не убили воины Саладина и горшки с горящей нефтью, которые сбрасывают на них из Акры. И ваша сестра только что скончалась в великих муках. Неужели все это было напрасно? А теперь я вас оставлю...

И архиепископ удалился, оставив сломленную Изабеллу перед алтарем, на котором горели свечи, и от их пламени казалось, будто разноцветные прожилки на малахитовой с золотом дарохранительнице зыблются легкими волнами. В обрушившемся на нее ужасе молодая женщина естественным образом обратилась к Богу. Она чувствовала, что ее окружили, обложили и осаждают, словно Акру, все эти решения, все эти серьезные причины, государственные и нет, а главное — ее преследует отчаянное желание Монферра завладеть ею и заполучить корону. Один Господь мог ее от него избавить.

Он дал ей, по крайней мере, силы для того, чтобы сражаться, и прежде всего — со своей матерью и Балианом, которому она в ярости бросила:

— Отчего же вы не требуете отдать королевство вам, отец? Ваша жена была королевой в куда большей степени, чем когда-нибудь стану я! Почему же не выбрать вдову короля Амальрика?

— Потому что этого сделать нельзя, Изабелла! Этого не допускают законы и обычаи королевства. Здесь управляет порядок первородства.

— Это я и сама знаю! И тут же подчинилась бы, если бы не пытались меня заставить разрушить мой брак! И почему, объясните мне? Потому что мой муж не воинственный человек, потому что он предпочитает мир и...

— Не заставляйте меня снова говорить вам, что он — трус, который боится всего на свете. Я даже не уверен в том, что он настоящий мужчина. Неужели вы могли бы без жгучего стыда видеть его на месте Бодуэна?

— Моя сестра посадила на это место дурачка!

— Но он все же умеет сражаться. Изабелла, вы думаете, я не знаю, как давно он потерял вашу любовь... если она вообще когда-нибудь ему принадлежала. Так почему вы упрямитесь?

— Потому что маркиз внушает мне ужас и отвращение!

И Изабелла рухнула на пол и затряслась в рыданиях.

Несколько дней спустя траурный корабль доставил в Тир кое-как забальзамированное тело Сибиллы, чтобы похоронить ее в соборе — единственном во всем королевстве, какой еще мог ее принять. Если настанет день, когда они отвоюют королевство, они смогут и перенести ее в гробницу на Голгофе...

Тир оделся в черное и последовал за гробом, который рыцари несли по мокрым от тоскливого непрекращающегося дождя узким улицам, нередко спускавшимся уступами. За гробом в траурных одеждах шли немногочисленные члены семьи. Первым следовал муж, не сводя мокрых от слез глаз с золотой короны, лежавшей на королевском знамени, которым был покрыт длинный ящик из душистого кедра.

Изабелла тоже смотрела на этот резной, украшенный камнями обруч, который хотели во что бы то ни стало возложить ей на голову; но она смотрела на него с отвращением, словно предчувствуя, сколько страданий ей придется из-за него вытерпеть. В это мгновение она хотела только одного — продолжать сражаться ради того, чтобы оставить при себе чудесного мальчика с миндалевидными глазами, который мог бы послужить моделью для греческой статуи, но, конечно, не статуи Ахилла или Улисса. И все же она по-прежнему рассчитывала на его ответ, которого не может не последовать, когда вскоре, в парадном зале замка, делегация баронов потребует, чтобы он отказался от нее и удалился. Если Онфруа выкажет такую же решимость, как она сама, никто и ничто не сможет их разлучить...

Роковой час настал, по мнению Изабеллы, слишком быстро, но окружавшие ее воины спешили вернуться в свой ад перед Акрой: сдержанной любезности Саладина, скорее всего, надолго не хватит. Стоя перед этими израненными и утомленными людьми, перед теми, кого она любила, перед архиепископом, она взяла Онфруа за руку и объявила, что станет королевой только в том случае, если он будет королем-консортом. Онфруа, чьи пальцы в ее ладони были ледяными, эхом откликнулся на ее слова, и по залу порывом ветра перед бурей пронесся гневный ропот. Но никто, даже прелат, не успел ответить: могучий рыцарь в коротком плаще с лазоревым с золотом гербом вышел из рядов. Его звали Ги де Санлис, и он принадлежал к древнему роду, восходившему к Карлу Великому. Благородство происхождения позволяло этому доблестному рыцарю и знатному сеньору многое.

В три шага он оказался перед Онфруа, заглянул ему в глаза и торжественно произнес:

— Всякий честный человек имеет право защищать свое имущество и свое дело с оружием в руках. Это я и предлагаю вам сделать. С Божьей помощью докажите самому себе и этому благородному собранию, что вы достойны быть супругом королевы!

И Ги де Санлис спокойно снял латную рукавицу и бросил ее к ногам Онфруа...

Внезапно наступила тишина. Глубокая. Оглушительная, потому что она поглотила все звуки, даже отчаянный стук сердца Изабеллы. Все затаили дыхание. Изабелла выпустила руку мужа, предоставляя ему действовать по собственному разумению. Она с мольбой устремила на него полные слез глаза. Сейчас Онфруа нагнется, поднимет рукавицу, а завтра на парадном дворе сразится с этим незнакомым рыцарем! Он должен это сделать! Он уверял, что так ее любит, он не может ее покинуть, потому что ему... страшно? Господь Всемогущий, не может быть, чтобы он остался стоять неподвижно, глядя на эту стальную руку, ожидающую его ответа. Вот сейчас он...