Княжна - Елена Блонди

Торза сглотнул, обхватывая легкую голову старика широкой ладонью.

Абит. Коренастый, невысокий, учитель мальчишек, да они до сих пор ищут его в толпах, отправляясь в города и на караванные пути. Был проще Исмы, не так красив и не так быстр, но только сейчас Торза непобедимый понял, что любил его, как любил бы другого своего сына, и его любви хватало на обоих — взрослых мальчиков, его мальчиков, его гордость. А он уничтожил его! Изгнал, лишив памяти. Заботясь о племени…

И вот, на его руках лежит еще один… Сколько раз Торза покидал свою палатку, оставляя сонную рабыню или молодую из племени. Ехал через степь, дыша вечерним воздухом и глядя на красное солнце. Всякий раз по делам и всякий раз — чтоб увидеть старика. И не было б дел — придумал бы их.

Как жить, если и его он убил? Сам. Своими вопросами заставив отправиться в опасное путешествие.

Всходило солнце, неся с собой краски, от которых зажелтела сухая трава, стало синим высокое небо, полное облаков радости, маленьких и мягких, как месячные щенки. Падая и тут же поднимая себя красными крыльями, прилетела легкая бабочка и опустилась на лоб Патаххи, раскидывая яркий рисунок поверх землистых морщин, роняя тень на закрытые глаза.

Безымянный, протопотав, присел на корточки, протягивая вождю мокрую тряпицу, заблестевшую, как слюда. И Торза, шепча, обтер сухое лицо, бережно проводя по сомкнутым векам. Прижал тряпку к ране. Разминая сунутые в руку листы подорожника, сунул их в рот, разжевывая и, сплюнув зеленую кашу в горсть, примял на ране. Покрыл сверху широким листом лапушки, опушенным белыми ворсинками. И сказал:

— Я убиваю любимых, шаман. Это потому что я — вождь?

Через площадку летали стрижи, чиркая утренний воздух острыми крыльями. Из трав выпрыгивали кузнечики и сваливались обратно, стрекоча громко, как птицы. Над головой, кликая на каждый взмах огромных крыльев, тянулись клином белые лебеди. И под растерянным взглядом вождя серые веки раскрылись, показывая помутневшие от боли глаза. Сухой рот треснул в слабой улыбке.

— Правильный ответ, Торза не-по-бе-д-д…

— Молчи! Молчи, я отнесу тебя в тень.

Уложив раненого у боковой стены палатки, Торза присел рядом, не отводя глаз от серого лица. Утро ярилось, кричало и пело, катило по небу белые клубы облаков, кидало на землю горсти света, и, брызнув поодаль легким дождем, протянуло радугу на краю неба. Мальчики, молча и быстро скатывали сеть. Снимая с нее звериные головы, укладывали их в торбы, пересыпая сухим листом живуца. Поправляли костер, и, расчищая его от сгоревших ночью ветвей, несли охапки хвороста.

Торза встал, оглянулся на своего коня, что пасся невдалеке, по-драконьи клоня крутую шею. Пора было ехать обратно. Он — вождь. И племени без него нельзя. Усмехнулся. Малое время назад готов был выбросить свою жизнь в огонь, пораженный открывшейся истиной. И вот уже снова — пора, должен, племя… Кого еще он убьет из любимых, правя Зубами Дракона? А если любит все племя и печется о нем, то может ли быть так, что его забота приведет племя на край гибели? И — убьет целиком? Но ехать надо…

Он хотел присесть, провести рукой по спутанным волосам старика, тронуть лоб. Но только поклонился и сказал, прижимая к сердцу ладонь:

— Я благодарю тебя, шаман, за новые мысли и новые знания. Пусть жизнь не покидает тебя еще долго. К ночи пришлю гонца, чтоб знать — ты по-прежнему жив.

Потоптался неловко. И, подавив радость, прыгнувшую в сердце, когда увидел — серые губы шевельнулись, и еле заметно качнулась голова Патаххи, подозвал коня.

Ши оставили хлопоты и выстроились, глядя, как всадник, утопая в высокой траве, становится крошечным и все тише рассыпаются горсти конского топота по сухой глине. Горсть, горсть, еще горсть… и вот уже только цикады тянут скрипучую песенку в стеблях полыни.

Патахха, приподняв голову, слушал тоже. Когда топот стих, сказал еле слышным голосом, ворчливо:

— И хоть один из вас принесет старику свежей воды? Или кинетесь разорять запасы еды, пока я тут валяюсь и не могу наказать?

Закрыл глаза и улыбнулся, слушая, как затопотали ноги мальчиков по площадке между кибиток. Торза силен и слаб. Глуп и умен. Хорошо, что вождь убил его — это заставило его понять одну из истин. И хорошо, не понял, что убил и думает — ранен. Это не затмит его ум бесконечным раскаянием. Пусть мчится к племени, думая. Дорога длинна, времени на одиночество хватит сильному и умному, чтоб истина укоренилась в сердце. А там — что-то да будет.

Торза гнал коня через травы, колени его покрывались желтой пыльцой. Улыбался, думая о том, что Патахха жив. И хмурился, вспоминая о горьком открытии. А еще крутилась в голове мысль о том, что в раскачивании мира, которое явило ему множество лиц, он не видел лица Хаидэ, ни разу. Среди сотен увиденных судеб не нашел судьбу своей дочери. Значит ли это, что плохо смотрел? Или…

Натянув поводья, застыл, машинально осматривая широкую степь, окаймленную грядой древних курганов. Далеко впереди поднимались дымки летней стоянки. Скоро он будет там. Придут купцы, показывать товары для охотников и женщин, к вечеру наедут из ближнего полиса знатные горожане — торговать себе наемников-воинов. И он, вождь, сидя на высоком деревянном кресле, накрытом шкурами драгоценных серебряных лис, будет договариваться, решать и планировать. Все это время зная то, что стучит в его виски — он родил дочь, у которой нет судьбы в этом мире. И если она до сих пор жива, то она — выше судеб. А значит, ему с этой поры нельзя решать за нее ничего. Никогда. Как Абит, учитель мальчиков, она ушла от него, и за каждый свой шаг теперь отвечает сама. Даже если шаги эти будут чудовищными и неверными.

45

Купы деревьев посреди выгорающей на солнце степи стояли зелеными облаками в желтом небе. Казалось, подует ветер — и они покатятся, поплывут, меняя очертания. Вырастут, густея и хмурясь, а то — растекутся тонким зеленоватым дымом, впитываясь в бледное золото пшеницы и трав. Ранняя горячая и влажная весна обернулась летом за несколько дней, вернее, ночей: каждое утро солнце делалось больше и горячее, палило, кидая свет плашмя, чтоб захватить всю степь целиком. И только в лощинах и садах солнечные ладони не хлопали оземь, а лишь касались макушек, отягощенных зелеными плодами. Везде, где тронули горячие пальцы Гелиоса пушистые персики, тугие абрикосы и глянцевые яблоки, загорались яркие пятнышки — розовые, оранжевые и красные. Кидали на темные листья, уже чуть уставшие от зноя, легкие цветные блики. И Аполлон, смеясь, рассыпал из узкой ладони крошечные радуги, подсвечивая густую прохладную тень.