Антология мировой фантастики. Том 4. С бластером против всех - Алекс Орлов

Но пока ничего такого у него не было, ему оставалось только сидеть и раздраженно молчать, не понимая, почему эта женщина не может так же ясно видеть его насквозь, как это может делать с самим собой он.

Потому что на самом деле все очень просто, сказал он себе. Они все живут в одном и том же мире, и каждый из них знает, что раз уж ты решился жить здесь, то нужно учиться идти с миром на компромиссы, а из-за компромиссов они его не любят. И если один из них оказывается в нужном месте в нужный час и ему предоставляется возможность изменить мир, устроить лучшую жизнь для всех - не обязательно сделать ее райской, просто изменить чуть-чуть в лучшую сторону - то случится это или нет, будет целиком зависеть только от него одного.

Вот так все было просто. Одно цеплялось в точности за другое.

Майкл Вайерман продолжал сосредоточенно вести машину.

Его невозможно будет подкупить, потому что этому миру нечего предложить ему в обмен, кроме смерти.

Его невозможно будет разубедить, потому что уже одно осознание того, что сам он ничего не может предложить этому миру, кроме яркой блестящей мишуры слов, лишает шанса на это; с памятью о них он взойдет на свое смертное ложе; для него вполне достаточно не слушать никого, кроме себя.

Его невозможно будет испугать, потому что с этой поры ничто кроме смерти не в силах будет изменить его. Он опустился до низов, став тем, что есть сейчас, и понял и увидел это; он добрался до сути самого мира и понял его; теперь он всегда мог найти и себя и этот мир снова. Конец ему придет только со смертью - но даже смерть не свернет его с пути.

Потом, когда он станет старше и его взгляды на многие вещи изменятся, он спросит себя, в самом ли деле он понял себя и весь мир в этот момент или это только казалось ему. К тому времени неоспоримый успех его жизни уже сможет служить доказательством правильности его взглядов. И слабо улыбнувшись, он пожмет плечами и решит, что какой бы ни была правда, что-то менять теперь уже поздно.

Глава 7

1

Ральф Вайерман осторожно ступил на верхнюю ступеньку трапа центаврианского транспортного корабля, всего несколько минут назад опустившегося на широкое поле земного космодрома. Правой почти прозрачной рукой он крепко ухватился за поручень. Ступеньки были металлическими, узкими и скользкими, и поэтому спускаться нужно было медленно.

Стоящий у Президента за спиной Томас Хармон бережно взял его под локоть. Вайермана, еще не свыкшегося со своей физической беспомощностью, попытка ближайшего соратника тактично оказать помощь привела в раздражение. Ведь, как бы там ни было, Хармон и сам уже немолод. К тому же, неужели он не чувствует, что в его помощи - пусть и с виду Президент слаб - здесь не нуждаются. Никто его ни о чем не просил.

Конечно, ничем кроме доброго участия и понимания желание Хармона помочь не продиктовано. Том словно бы говорил: «Я знаю, что ты чувствуешь». Понимание - какой больший дар может один человек предложить другому?

Хватит думать об этом, есть ведь другие важные вещи. В последние годы он стал слишком чувствительным. Он начал все переживать острее, словно физическое затухание его тела компенсировалось углублением и расширением эмоциональной восприимчивости до невыносимого уровня. Вот почему, продолжал он разговор сам с собой, старые люди так сдержаны - от них не дождешься ничего кроме скупой улыбки или глухого сдавленного смешка - потому что стоит им только дать себе волю и выплеснуть весь подлинный ураган своих ощущений, то от их дряхлых тел просто ничего не останется. Поэтому снаружи только осторожная узкая улыбка, а внутри гомерический хохот и хохот - целая вселенная безудержного веселья; если бы мы вдруг смогли прочитать мысли друг друга, то мир просто погиб бы, взорвался, превратившись в облако громогласного веселья, - стал бы мир петь хвалу нашему удовольствию от каждой самой мелкой мелочи в нем? Но нам не дано читать мысли друг друга, и вполне может оказаться и так, что среди людей только я один являюсь носителем этого великолепного открытия.

Не в силах забыть о руке Хармона, Ральф Вайерман вздохнул и, сопровождаемый премьер-министром, медленно спустился до половины трапа.

Смех, продолжал говорить себе Вайерман - не глухое гуканье, не язвительное хихиканье и не грубый раздражающий гогот, но чистота детского открытия мира. Что же получается - я заново открываю для себя мир? Неужели это так? Сидеть тихо, чтобы не разрушить очарование момента, не показывая ничего из своих истинных чувств, ничего из того, где сейчас странствует мой разум, о том, что я смотрю на собственную жизнь в свете обновленных и обостренных внутренних чувственных восприятий. Что это, новый горизонт? Новые приключения, чудеса, которых я не замечал раньше, когда наружу нельзя было выпустить ничего кроме спокойной улыбки. Улыбки или слез на худой конец. Смеяться труднее, чем лить слезы. Хотя бы потому, что для пролития слез не нужно сначала сделать глубокий вдох, без чего смех не может обойтись - от слез не болит спина и не сводит натертые от зубных протезов челюсти - слезы стариков и старух легки и нежны; их слезы также и безопасны; это не рыдания зрелого человека, а быстрые детские слезы; но не детские безутешные истерики, а медленная горячая соленая влага, которая струится из уголков ребячьих глаз, когда они вдруг узнают, что в этом мире, увы, дети, даже совсем маленькие, иногда тоже умирают - только такие слезы остаются у нас к старости.

Мне нужно будет присматриваться к встречным старым людям, подумал Ральф Вайерман. Вполне возможно, что когда-нибудь мы сумеем преодолеть в себе эту общую склонность людей удерживать эмоции в себе; что, несмотря на все наши потуги, наступит момент, когда мы уже не сможем контролировать себя. Это наверно и будет смерть. А потом будет жизнь после жизни; каждый из нас уйдет в свой собственный мирок - и тем, кто помнит о радостном, можно будет смеяться, а тем, у кого есть только печаль, остается горевать; все наше прошлое, наши жизни, сожмутся, образовав квинтэссенцию одного молниеносного выплеска, после чего, когда пропадет чувство течения времени и дней, останется только Вечность…

– Вот она Земля, Том, - проговорил Ральф Вайерман, разглядывая сосны. - Земля.

– Вон Майкл, - сказал Томас Хармон.

Ральф Вайерман прищурил глаза и, чтобы уменьшить расстояние между собой и расплывчатыми вертикальными похожими на зубчики расчески зелеными полосами на границе контрастного просторного белого туманного центрального пятна, каким ему виделось взлетное поле, выше поднял голову.

– Он разговаривает с капитаном Лэмбли.

– Я вижу, - раздраженно откликнулся Ральф.