В бурях нашего века. Записки разведчика-антифашиста - Герхард Кегель

В канцелярии мне сразу же пришлось заняться регистрацией «казаков». Через два или три дня вся эта накопившаяся к моему появлению работа была сделана, стало спокойнее, и необходимость в моих услугах отпала. По моей просьбе мне выдали командировочное предписание, которое было заверено всеми необходимыми, подлинными печатями. Из предписания следовало, что я направлялся в Эйндховен в Нидерландах. Иметь столь безупречное командировочное предписание значило для меня в сложившейся тогда обстановке больше, чем иметь золото.

В пути я натолкнулся на патруль. В его составе было несколько офицеров с биноклями. Они внимательно рассматривали двигавшихся вдоль дороги отдельных лиц и группы людей, особенно когда те, заметив их, останавливались и начинали обсуждать, что им делать.

«Куда вы направляетесь?» – спросил меня один из офицеров. «В Эйндховен, – ответил я. – Там я должен принять участие в переформировании наших основательно потрепанных «казаков». Я – переводчик с русского языка. Вот мои документы». – «Чего только не бывает на свете, – сказал проверявший мои документы офицер. – Я, собственно, должен бы вас задержать, но не знаю, что с вами делать. Здесь нет никаких «казаков». Поэтому поезжайте-ка сначала в Розендал и явитесь там в комендатуру. Там попросите выдать вам новое командировочное предписание, ведь ваше действительно лишь до Розендала». И он отпустил меня. Взобравшись на велосипед, на котором я путешествовал, я поехал дальше. Во мне крепла уверенность, что скоро я буду в Рурской области.

Прибыв в комендатуру в Розендале, я занял место в длинной очереди солдат и стал дожидаться, когда окажусь у окошка коменданта. Когда я наконец добрался до него, то услышал, что комендант говорит на верхнесилезском диалекте. Едва я доложил ему о своем деле, как он воскликнул: «Скажи, ведь ты из Верхней Силезии?» И когда я рассказал ему, что вырос в Катовице, что там ходил в школу, а потом жил в Оппельне, он сообщил мне, что его родной город – Глейвиц (теперь – Гливице). Затем я сразу же получил столь необходимое мне командировочное предписание, которое по нашему обоюдному согласию было продлено до Неймегена.

Пробираясь дальше, я не хотел быть схваченным как дезертир. Ведь восточнее Неймегена, который был указан в командировочном предписании как пункт моего назначения, меня уже не могли бы отнести к числу «отставших» от перебрасывавшихся из Нормандии частей. Не видя иного выхода, как продолжать играть роль «отставшего переводчика», я направился в комендатуру Неймегена. Там я предъявил свое командировочное предписание и спросил, где находится штаб моего «казачьего» батальона, в котором меня очень ждут. «Мы здесь в Неймегене еще ничего не слышали о такой воинской части, – сказали мне в комендатуре. – Кто же, черт побери, прислал вас сюда?»

«Взгляните на мое командировочное предписание, – ответил я. – Весь этот беспорядок просто вызывает тошноту. Уже в течение нескольких недель меня футболят, я кочую от одной комендатуры к другой, и все впустую. Может быть, мой штаб находится уже где-нибудь в лагере военнопленных в Англии или в Канаде. И если здесь никто ничего не знает, то направьте меня в мою запасную воинскую часть в Берлин, в роту переводчиков. Ведь они там не должны отвечать за то, что я, переводчик с русского языка, болтаюсь здесь без дела!»

«Успокойтесь, – ответил мой собеседник в комендатуре Неймегена. – Ваше недовольство мне понятно. Так вы, значит, переводчик с русского языка? Покажите-ка мне ваши бумаги. Действительно, вы переводчик. А нам как раз нужен переводчик со знанием русского языка. Завтра нам предстоит отправлять на работы по сооружению противотанковых рвов 200 человек. Речь идет об иностранных рабочих и «казаках». Они уже здесь. Есть у нас соответствующий персонал из числа немцев. Нет лишь переводчика со знанием русского языка. Доложитесь начальнику прибывшего транспорта с людьми. Он сделает все необходимое».

Мне пришлось представиться начальнику транспорта, пожилому фельдфебелю, который от радости был готов обнять меня. И вот я оказался на рытье противотанковых рвов. Но вскоре стало очевидно, что вся эта работа уже бесполезна. Начальство не отвечало на наши обращения. И мы, несколько человек, решили двинуться на восток, перебравшись через Рейн по еще действовавшему мосту неподалеку от Эммериха. Охранявшие мост часовые без раздумий пропустили нас на северный берег Рейна. Конечно, то здесь, то там мы натыкались на патрули. Нас регистрировали и сортировали по специальностям. И вот примерно через пару недель таких мытарств я наконец все же получил командировочное предписание явиться в роту переводчиков в Берлине.

Обратно в Берлин

По пути в Берлин я воочию убедился в огромных масштабах разрушений, которые принесла война. В то же время я понимал, что фашистский режим все еще не был сломлен и располагал силами, позволявшими ему в течение какого-то времени осуществлять свой террор. Поезд медленно продвигался вперед по кое-как отремонтированному пути. Мимо окон вагона проплывали призрачные силуэты разрушенных заводов, развалины домов. Группы людей в одежде арестантов и угнанных в Германию иностранных рабочих под охраной, понукаемые эсэсовцами, разбирали все еще дымившиеся обломки разрушенных в результате воздушных налетов вокзальных построек. Несколько раз объявлялась воздушная тревога. Тогда поезд останавливался и некоторое время простаивал где-нибудь на путях. Ночью дело шло быстрее, хотя также не раз объявлялась воздушная тревога.

Во всех до отказа забитых солдатами купе вагона чувствовалось наличие второго фронта. Одни ехали с Западного фронта домой, на восток. Другие возвращались из отпуска с Рейна на Восточный фронт. Те, кто ехал с Западного фронта, с тревогой говорили о том, что их родные места в Восточной Германии скоро могут стать театром военных действий. Другие, чья родина была на западе, видели во время отпуска дома огромные разрушения в результате воздушных налетов, а некоторые даже находились в отпуске потому, что их семьи оказались после бомбежек без крова или их родные и близкие погибли во время бомбежек. Им уже были хорошо знакомы все тяготы войны на Восточном фронте, и они, не рассчитывая остаться в живых, думали о том, что станется с их женами и детьми, отцами и матерями, если они не вернутся с войны. Все эти людские судьбы свидетельствовали о том, что война, которую приходилось вести на два фронта и виновниками которой являлись сами германские империалисты, допустившие чудовищный просчет в оценке реального соотношения сил и напавшие на Советский Союз, неумолимо приближалась к границам Германии – и на востоке и на западе.