И телом, и душой - Владимирова Екатерина

Сейчас он понимал, насколько все было неправильным. Тогда ему казалось, что он должен дать ей время на то, чтобы осознать произошедшее, успокоиться, прийти в себя… Словно бы от этого можно было оправиться!? Но он полагал, что просто не имеет права вмешиваться в ее молчание, нарушать горькое уединение, тревожить ее, беспокоить, надоедать разговорами и объяснениями. Ему казалось, что у него еще будет время на то, чтобы сделать это. Глупец! Где оно теперь, это время? Есть ли оно у тебя?!

Как он посмел так поступить с ней? С ней, с женщиной, которую… должен был боготворить!?

Убил, растоптал, предал. И не сыскать ему прощения за то, что он сделал!

Когда осознал, что она ушла, что бросила его… он не поверил. Да и как он мог поверить? Все в нем противилось этому. Где-то внутри него, громко, отчетливо, надрываясь, кричал внутренний голос, он бился в него отчаянными безумными словами, злыми словами — она ушла, исчезла, бросила, нет ее больше. Но он упрямо не слушал его, рвал, метал, разрывался надвое, но искал объяснения, оправдания, причины, ответы. Но не находил. Их просто не оказалось. Все было слишком просто…

Обзвонил всех Лениных подруг, даже тех, с кем она так или иначе пересекалась когда-то, едва не набил морду Порошину, именно его обвиняя во всех смертных грехах. Аня винила Максима на чем свет стоит, орала и грозилась подать на него в суд, а Порошин… он говорил правду. И эта правда резала его ножами. И только вечером, когда, позвонив родителям и узнав, что Лена и им не сообщила, куда направилась, он, понял, что натворил. Нет, не так, — действительно ПОНЯЛ.

И тогда он напился. Сильно. Почти до беспамятства. Крушил все в доме, бросался вещами, доставал из шкафа ее одежду и вдыхал ее аромат, наслаждаясь каждым мгновением этого маленького счастья. Только оно ему и осталось. Нетронутое и неубитое маленькое наслаждение питаться ее теплотой.

Проснулся он с ощущением того, что мир рухнул. Вокруг полный раздор. Разлад с головой, полнейший. В висках острая едкая боль, в груди — трещина, а вокруг — пустота, окрашенная цветами женской одежды.

Сначала показалось, что все, что произошло вчера, ему приснилось. Ведь не могло это происходить на самом деле? С ним!? И не с ней тоже, не с Леной. Она любила его, она прощала ему все…

И тут в мозг ударило, будто ножом пронзило сердцевину его сущности.

Устала прощать — безвозмездно. Устала любить — безответно. Она просто устала. От него. Или от них. От того ада, в котором они жили все эти годы. Потому и ушла, что устала. Убежала. Не выдержала.

Надорванная пружина, натянувшись до предела, лопнула, взорвалась. А он лишь дал ей толчок.

Ведь она собиралась уйти. Она сама сказала ему об этом. Перед тем, как он… уничтожил ее и себя.

Не это ли разозлило его тогда, вывело из себя? То, что она сказала о том, что все кончено!? Как кончено, почему, за что? С ним покончено?! И как ему с этим жить… без нее? И мысли о Порошине, сжимавшем в объятьях его жену, целовавшим ее губы, которые ему запрещено было даже пальцем касаться, просто убили в ней все человечное и человеческое, что в нем еще, хоть и на кончике ножа, оставалось. И он превратился в зверя, в хищника, на чью собственность покусились. Он превратился во врага для нее. В один миг накинулся на нее, женщину, которая не ожидала от него подобной дерзости, мерзости, пакости, низости, не достойной мужчины! Но он уже не контролировал себя. Его воображение, возбужденное, воспаленное, кровоточащее уже рисовало перед глазами картинки одна страшнее и ужаснее другой. И на них отражается, как в зеркале, — Лена… Порошин… Страстный поцелуй… Сплетенье тел… И их разрыв!

И он не выдержал. У него помутилось сознание. Он никогда не задумывался над тем, что это такое — помутнение. А тогда, когда ощутил его на себя, — понял, осознал, поверил, — возможно. Словно кровавая пелена на овеянное гневом и первобытной яростью лицо, а в глазах безумие, сумасшествие, потерянность, разбитость, неверие, мрак… сплошной мрак. А в ее глазах — будто в насмешку над его чувствами — смех, решительность, неотвратимость, холодность и равнодушие. И где-то там, на заднем плане бытия, который вскоре превратится в главный, — он, соперник, каратель его грехов и ошибок, ее спаситель и избавитель, — от него. Андрей Порошин.

Наверное, в тот момент он и сошел с ума. Не отдавая себе отчета в том, что делает, подчиняясь лишь слепой безудержной маниакальной потребности — завладеть, доказать, привязать, не позволить. И твердить сухими горячими губами — она моя, она моя, она моя… Безумец, скиталец, потерянный человек!..

И уничтожить в тот же миг все, что разрушалось годами. Уничтожить и ее тоже. И себя. Сделать нереальной саму возможности — их будущего вдвоем.

И только тогда, в тот самый миг, когда вся истинность предстает перед глазами во всей своей разрушительной и губительной полноте, осознать, что все кончено. Для нее. А ты…

Ты еще не готов ее отпустить. Ну, как же?… Как?! И почему, за что?… Ты искренне не понимаешь. Хотя нет, ты понимаешь, ты это чувствуешь. Уже тогда, когда смотрел в ее пустые безразличные глаза, безжизненные карие глаза и видя в них не только насильника, но и убийц, ты понимаешь — как, и почему, и зачем. Ты все понимаешь. Просто еще не в состоянии сам себе в этом признаться.

А когда остаешься в комнате, в квартире один, наедине с мыслями, рокочущими мошкарой в голове, в душе, в сердце, везде, где только ты есть, ты признаешься себе в том, о чем раньше боялся говорить. Боясь, что твои слова обратятся в действия. И среди гула мощных, разъедающий мозг голосов и фраз, ты слышишь лишь одно слово… Монотонно, с постепенно нарастающей звучностью, накатывающее волной, стихией, громкое и острое, колкое и циничное, слово-отрава для тебя… Виновен!..

Виновен, виновен, виновен…

И тогда осознание не только того, что произошло несколько дней назад, терзает тебя, но и то, что ты творил все прожитые бок о бок с любимой женщиной годы. Как мучил, изводил, вынуждал страдать, кричать от боли и задыхаться от крови вместо воздуха. Как сам целенаправленно, систематично и грязно убивал ее, и все, что в ней жило.

И от осознания свой вины ты начинаешь пить, заливаешься алкоголем, будто тот может тебя спасти, выудить из груди и из сердца ненужные воспоминания, растоптать их, заявить, что их вовсе не было. Но, как назло, ты не забываешь. Ты еще острее ощущаешь все, еще ярче видишь картинки, еще разительнее в голове звучит грубый дерзкий смех твоего греха. Он над тобой смеется. Слышишь?… Он взял над тобой верх. Он выиграл. А ты — поверженный, убитый, распятый. Герой? Убийца и предатель!