Панджшер навсегда (сборник) - Юрий Мещеряков

– Так как же это стало возможным?

– С тех пор как меня назначили старшим на тридцать третий пост, а это другой участок ущелья, ротой я практически не управлял. Краткие радиопереговоры – вот и все мое управление. – Ремизов понизил голос. – Про моего нового взводного ничего сказать не могу, мы едва знакомы. Я уверен только в одном: чувство ответственности должно быть у каждого командира, иначе он не командир. И пусть нас рассудят по делам.

– Вот вас и судят. И вашего замполита, разумеется.

– Товарищ полковник, суд и судилище – не одно и то же. А то, что это моя рота и я ко всему причастен, так я и не отказываюсь. Но у меня к вам просьба.

– Слушаю.

– Защитите Денисова. Он хороший сержант, человек достойный. Я ручаюсь.

– Наше ходатайство о смягчении наказания к делу приобщено, мы тоже кое-чем занимаемся. Только что это ты вдруг всех оправдываешь, за всех хлопочешь? Если они хорошие и достойные, то кто же виноват?

– Война, наверное.

Закончив с формальностями, поставив в открепительном удостоверении жирную фиолетовую печать, начальник политотдела неожиданно крепко пожал Ремизову руку.

– Служи, старший лейтенант. И помни свою боевую роту.

– Буду помнить. Афганистан, Панджшер. Это навсегда, – он не кривил душой и свято верил в сказанное.

Черкасов, с которым начальник политотдела дивизии беседовал отдельно, вышел из кабинета невеселый.

– Рем, хотел с тобой теплой ташкентской водки попить. Не выходит.

– Завязал, что ли?

– Все много хуже. Мне в Кабул, на собеседование с начальником политуправления армии, тебе – в Ташкент. Нам не по пути. Я теперь в законе, бугор, вот со мной бугры и общаются. – В этом месте его пробило на смех, но Ремизов, глядя на своего друга и сослуживца, на этот раз не отреагировал. – Что не смеешься?

– Значит, мы расстаемся, Черкес.

– Я скажу тебе, зачем меня вызывают. – Черкасов провел ладонью по лицу, словно разгладил его. Оказалось, он и не смеялся вовсе. – Из-за судимости, конечно. Уволят, к чертям. Перед лицом государства своей вины я не вижу. Но, так или иначе, она будет по пятам преследовать меня всю жизнь. Как клеймо, как клякса величиной с личное дело. Не смоешь, не соскребешь. Я знаю: мне как политработнику – смерть. Если я не прав, то только перед людьми. Я не сделал того, что мог бы сделать. Но так упрощать, делать из меня крайнего… Я не согласен. Разве я мог или должен был предвидеть, что в меня будут стрелять свои. Ты вдумайся, свои! Где это преподают, на какой кафедре? Мы оказались не в тех координатах – это их отмазка, зацепка, чтобы свалить на меня всю вину. Я перед сержантом Орловым виноват, перед солдатами виноват – не уберег потому что. Посмотри на меня, Рем. Разве я архангел, разве я герой боевика? Что я мог сделать, когда начали рваться снаряды, что?

Ремизов промолчал. Он все еще был слишком молод, чтобы понять – у его друга нет ни карьеры, ни будущего. Хорошо, что прошлое никто не отберет, оно отмечено на его теле шрамами и осколками, засевшими в шее.

– Нас с тобой сюда загнали. Как баранов на бойню. Слева пропасть, дна не видно, справа минное поле, впереди засада и пулеметчик, бабай недобитый, руки потирает. Сзади граница и три ряда колючей проволоки. Мы здесь отслужили два года, а что изменилось? Наш полк, как жернова мельницы, нас только успевали пополнять личным составом. Ладно, если раненые убывают, а если «двухсотым» грузом? Раньше были ворошиловские стрелки, сталинские соколы, война в Испании – сколько гордости в каждом слове – та страна ничего не могла проиграть. А сейчас, когда от народа прячут и героев, и их могилы, у нас мало шансов, а если точнее, нет совсем. Ты понимаешь, что с нами сделали? Нас подставили. А меня подставили так по полной. Ты везунчик, Рем, поэтому ты ничего не понял. Ты целый, ни разу не ранен, награжден орденом, участвовал во всех операциях, сколько людей спас.

– А сколько погубил?

– Не бери на себя чужое, например мое. Ты спасал. Спасибо тебе, что ты везунчик. Часть твоего везения и мне досталась, и всем. Помнишь, когда нас авиация бомбила, вся рота бежала к тебе, и я к тебе бежал. – Он на секунду умолк. – И все остались живы. А если бы не бежали? Вспомни, где бомба разорвалась. Мы бы полроты потеряли…

– Ты был лучшим замполитом.

– Может, и так, но мне завтра в Кабул. Там пропесочат мозги, прошерстят личное дело и предложат уволиться. И куда я с судимостью? На гражданке не знают, да и не хотят знать, что где-то идет война, не поймут за что… У меня теперь одна дорога. Найду себе другую войну. Войны не кончаются, их как грязи, мы просто об этом никогда не думали. А может, и сюда вернусь, я же тут все знаю. Мы расстаемся, Рем. Навсегда. Это я тебе как твой замполит говорю.

Перед Ремизовым стоял совсем другой человек, не тот, каким он прежде знал своего товарища и друга. Ниже его ростом на полголовы, узкий в плечах, он давно сроднился с огрубевшей обветренной кожей на лице, стал уставшим и серьезным, избавившимся от пустых надежд. Он мог бы показаться непригодным к войне, если бы не та уверенность, не тот спокойный взгляд, которым он сопровождал свои слова. Как бы там ни было, победы в войнах одерживают не герои. Герои обычно гибнут. Но те, кто идет за ними, штурмуют и берут вражеские редуты. Черкес с его уникальным опытом обязательно дойдет до редута. Если не он, то кто же? Его выбор сделан. Сначала кем-то без него, а теперь и им самим.

– Не надо себя обманывать. – Черкасов посмотрел в глаза командиру и с известной философией закончил. – Ну, а раз так, то у нас, у настоящих русских мужиков, нет повода не выпить. Придется в дукане местную, пакистанскую брать.

В Ташкенте, на военном аэродроме Тузель, Ремизов пропустил вперед попутчиков и одним из последних сошел с аппарели «Ил-76». Он так долго шел первым в строю, что теперь даже среди случайных пассажиров хотел оставаться в тени и уж точно не искать первенства в очереди за счастьем. Что бы и как бы он ни делал, ему не дано опоздать на свой поезд, потому что после двух лет войны ему никуда не опоздать. Жизнь прекрасна. Это есть самая главная правда в мире.

27 апреля, тает знойный полдень. В предвкушении лета с наслаждением печет азиатское солнце, в южных широтах оно жаркое даже весной, но это уже солнце Родины. Долгие месяцы он ожидал этого мгновения, мечтал о нем, видел во сне, и оно стоило того, чтобы замереть на вздохе с влажными глазами. На сердце стало легко и воздушно – разве это не мгновение истины, когда в нем столько Любви? «…Потому что есть на свете это счастье – путь домой» – повторялась и повторялась засевшая в голове мелодия, но Ремизов от нее не уставал. На прощание он погладил рукой теплый дюралевый борт, доставивший его в Ташкент, и, разминая плечи, медленно направился к пассажирскому терминалу. Горбатый «грузовик» – последний свидетель того, что старший лейтенант Ремизов был там, за речкой. К вечеру самолет обслужат, заправят керосином, а завтра привычным маршрутом он отправится обратно. А его, Артемова, война кончилась.

Кончилась. Он остановился, поставил на бетонную дорожку потертый и побитый, как будто побывавший в боях чемодан. Достал из правого бокового кармана полевой куртки гранату Ф-1, подбросил ее в руке, ощутил ладонью ребристый корпус. Ну что, подружка, пора прощаться. Ты – последнее, что меня связывает с той, с другой жизнью. Я бы взял тебя с собой, мы столько месяцев провели вместе, у нас получился хороший роман, но в эту страну тебя не пустят. Ты бескомпромиссна, лучше тебя никто не умеет выполнять черную работу. Вывинтив запал, Ремизов бросил его в урну, стоявшую неподалеку, а начиненный тротилом корпус у самого входа в терминал – в другую и, не оглядываясь, пошел занимать очередь на пограничный контроль.

Два года как один день. Пора ставить точку. Закончена история, с неуловимым шелестом закрывается последняя страница, и надо успеть ответить на самый важный вопрос. Кем он был там, в этой чужой стране, в сердце Азии? Имел ли право на все, что совершил? Не великий Союз с его геополитическими амбициями и мощной армией, а именно он, Артем Ремизов, обыкновенный человек. Он хотел приносить людям добро, смог ли?

Последний поворот головы, последний взгляд сквозь стеклянную дверь пункта пограничного контроля. Остались позади нагретые солнцем бетонные плиты аэродрома. Над ними, поднимаясь шлейфами и растекаясь обманчивыми озерами, дрожит горячий воздух. Играет контурами, колеблется замерший на рулежке «Ил-76», чуть дальше – оранжевый топливозаправщик с раскрученными толстыми шлангами, готовое к вылету звено боевых самолетов на стоянке у капониров, линия гор, растворяющаяся в полуденном небе. Мираж. До конца последней войны Советского Союза оставалась одна тысяча и двадцать пять дней, до конца самого государства – немногим больше.

Тамбов.

Осень 1999 г. – январь 2006 г.