Панджшер навсегда (сборник) - Юрий Мещеряков

– Я боюсь. Они над самой головой свистят.

– Ты в безопасности, Касымов, ты же в окопе. Смотри, я стою в полный рост, а бруствер еще выше. Ну, боец!

– Мне страшно. Я не могу. Это в первый раз.

– А-а, так у тебя сегодня боевое крещение. Ну и нормально! Письмо домой напишешь, про свой подвиг расскажешь.

– Какой же подвиг?

– Был в настоящем бою, выстоял – вот и подвиг. Про товарищей не забудь написать. А сейчас иди в блиндаж и не путайся под ногами.

В роте новые солдаты, молодые. Ремизов поймал себя на мысли, что он вернется домой раньше, чем они. Отголоском мысли, тенью черной птицы пронеслось: да и все ли вернутся? Он не хотел бы поменяться с ними местами, дом, такой далекий и нереальный, настойчиво звал бродягу к себе. Другим отголоском, в оправдание себе, прошелестело: «Я-то постараюсь, поберегу их, а что с ними будет после меня?» Он как-то странно почувствовал, что запаса его жизненных сил осталось ровно столько, чтобы дожить до замены и добраться до границы. Борьба за выживание не терпит размеренной траты времени, сил, и если она в нужный момент сжигает клетки-нейроны, то не спрашивает, сколько их осталось – за выживание она забирает все. Два месяца до замены – это много?

– Сегодня отрабатываем бросок гранаты Ф-1, «лимонки». Граната хорошая, толковая. Как рванет – «духам» мало не покажется. Да и тому, кто бросает, – тоже, потому что радиус разлета убойных осколков у нее до двухсот метров.

– А РГД будем бросать?

– Кто там такой умный? Присяжнюк?

– Я, товарищ старший лейтенант.

– Игрушечные гранаты бросать не будем. Если дело в бою дойдет до РГД, считай – хана. Пока у тебя есть хотя бы одна «эфка», ни один «дух» не страшен. Бояться ее не надо – к гранате надо привыкнуть, а бросать будем вместе со мной. Меры безопасности простые: все в укрытии, все в бронежилетах и касках. После броска залечь за камни.

Место для метания выбрали очень удобное. С восточной стороны, со стороны основного хребта, пост заканчивался глубокой расщелиной с крутым, почти вертикальным откосом. Часовые считали этот участок безопасным, и Ремизов дважды ловил их спящими, но на таком склоне среди насыпи камней невозможно установить мины, здесь оставалась единственная брешь в минном поле поста. Этот участок и выбрали для тренировки. Первым вызвался минометчик.

– Никогда не бросал Ф-1. Надо попробовать.

Резким броском Кондрашов отправил гранату как можно дальше, но радиус поражающих осколков слишком велик, чтобы его преодолеть. Через секунды разрушительно, со скрежетом рвущегося железа и до противного зубного скрежета лопнул воздух и угрожающе, опережая звук, из расщелины вырвались рубленые осколки гранаты.

Весь пост прошел через Ремизова. Когда дело подходило к концу, он утвердился во мнении, что это действительно страшная граната, и каждый боец сегодня совершил поступок. Поступок, о котором будет помнить. Кто-то сделал и открытие в себе. Как минимум один, Присяжнюк, это сделал точно. При замахе, когда плечо отведено назад, когда кольцо с чекой уже выдернуто, его рука задрожала и разжалась… «Присяжню-у-ук, бросай!» – кричал ротный и сам правой рукой со всей силы толкнул правую ладонь солдата. Граната дважды стукнулась о камни, падая по склону, но солдат и офицер успели вжаться в свой окоп. Взрыв прогремел близко, и в уши ворвался безумный хаос остро заточенных звуков.

Касымов бросал последним. После полутора десятков яростных разрывов его сердце ушло в пятки, ротный стал страшнее учительницы математики, окоп – страшнее школьной сцены на концерте самодеятельности. Сама жизнь превратилась в один сплошной экзамен.

– Давай, дружок, забросим-ка мы ее ко всем чертям. У тебя руки потные, вытри их и успокойся.

Но тот продолжал суетливо оглядываться по сторонам, лишь бы не смотреть в пустеющий гранатный ящик, где его ожидал последний приз с ввернутым запалом.

– Бери гранату. Хорошо. Вот так.

Касымов крепко сжал рукой тяжелый ребристый овал железа, и тот нагрелся. Ремизов накрыл широкой ладонью руку своего солдата. Одинокий здесь, на посту, непристроенный, с большими грустными глазами на широком лице, он чем-то напомнил Комкова, и ротному хотелось научить его выживать на войне.

– Держишь? Чувствуешь ее? Не бойся, я с тобой. Граната тебе не враг – она твоя защита, твоя оборона. Она так и называется – оборонительная.

– Я понял, товарищ старший лейтенант. – Или Ремизову показалось, но голос солдата стал чуть увереннее.

– Разжимай усики. Так. Выдергивай чеку. Так, спокойно. Все у нас получится.

– Я боюсь.

– Это слова, они ничего не значат, а бросать надо. Чеки уже нет. Давай сам. Бросок!

В две руки они отправили гранату в расщелину, и следом обратно вырвался ставший обыденным резкий, пронзительный скрежет рваного железа.

Не успел Ремизов спуститься в полк, как его сразу засыпали новостями. И сто раз прав тот, кто сказал, что самая лучшая новость – это отсутствие новостей.

– Командир, мне выговор объявили, – первым отрапортовал Сафиуллин.

– Наверное, по делам?

– Какое «по делам»? На утренний осмотр пришла медицинская комиссия во главе с Литвиновым. В строю двадцать механиков и наводчиков-операторов стояло. У двоих вшей нашли, а заявили, что десять процентов роты поражено педикулезом. Комбат раскричался, мол, это я во всем виноват, и сгоряча влепил мне выговор.

– Вшей нашли все-таки? – Ремизов внимательно посмотрел на своего старшину, и тот под его взглядом приуныл. – У нас в роте семь утюгов, так? Мы их специально покупали, из Союза везли, чтобы прожаривать швы на белье. И что же, семь на двадцать солдат недостаточно? А мне за компанию с тобой выговор не объявили, я же ротный как-никак?

Старшина насупился и промолчал. Пришла очередь высказаться технику.

– Командир, тут такое дело. У соседей потери, трое «021»-х. БМП на мину наскочила. Их офицеров и нашего замполита, Черкасова, отправили в командировку сопровождать груз «двести». Не заставляли – сам согласился, говорит, теперь его дело отрабатывать…

– Кто вместо него на посту?

– Айвазян вернулся. Ненадолго, отправят в Союз, старая рана открылась.

– А как там Мирзоев, мой сменщик? – При этих словах Ремизов улыбнулся, по-доброму вспоминая свой прежний, почти домашний двадцать четвертый пост, на котором теперь командовал новый взводный.

– Да никак. Таджик, он и есть таджик, в коллектив так и не вошел. Со своими общается, там на посту радиоперехвата таджики, целыми днями у них в блиндаже пропадает. Все остальное ему как собаке пятая нога. Вот такой наш новый взводный. Но если что – узнали бы сразу. – Что имел в виду Васильев, осталось недосказанным, а Ремизов не уловил в интонации прапорщика ничего тревожного.

– У меня еще новость – на завтра готовим машины к сопровождению. Встречаем колонну с боеприпасами и топливом в Чарикаре и тянем в Руху. Ты – старший, командир.

– Это я сразу понял, раз она с боеприпасами. – В груди чуть кольнуло, напоминая, что до замены всего ничего, и тут же разлилось тепло, как будто это будет время счастья. – Возьмем восемь машин.

Вышли из Рухи поздно, чтобы не наступать на пятки саперам. Наученные чужим опытом, то есть опытом Олексюка, шли быстро, на четвертой передаче, где это позволяла разбитая в грязь дорога. Скорость, выверенная дистанция между БМП, готовые к бою и развернутые в стороны опасных расщелин орудия – все, что только можно сделать для отражения нападения, Ремизов сделал. Проходя мимо своего поста, он запросил «Одессу», отсалютовал по радио Кондрашову, оставшемуся теперь в одиночестве. Тремя часами позже мастеровитые механики-водители вытащили колонну на Кабульскую трассу.

К Чарикару подъезжали медленно. Что бесшабашные афганские водители на помятых машинах, что пешеходы вместе со своими ишаками, не признающие никаких дорожных правил, что зеваки, сидящие на корточках у самой обочины, – все будто норовили залезть под брюхо БМП. Никто не пытался и подумать, что тяжелая гусеничная машина, созданная для войны, опасна сама по себе. Завидев шурави, от дуканов к ним навстречу наперегонки бросились мальчишки, старшему из которых не исполнилось и восьми лет. Они не выпрашивали подарки, не протягивали ладошки для подаяния – они работали, зазывали покупателей, предлагали свой товар, совсем недорого – нет афгани, пойдут русские деньги, нет денег, возьмут латунную артиллерийскую гильзу. Город кишел, как муравейник, не обращая внимания на колонну бронемашин, а за гомоном, за базарными выкриками потерялся и глухой гул дизельных моторов, и неспешное перемалывание гусеничных лент. Тысячи людей, в основном мужчин в длинных светлых рубахах и широких тонких штанах, сновали по торговым рядам и переулкам, интересуясь товаром, новостями и почти ничего не покупая. Они общались. Мирный город, мирный базар. И дуканщики смотрели на офицера, на чужака, не иначе как на богатого иностранца, у которого всегда есть пайса.