Моя последняя любовь. Философия искушения - Джакомо Казанова

каким-либо номером из закулисного репертуара. Однако же она танцевала с отменной грацией, чем заслужила рукоплескания всех собравшихся. Отовсюду ко мне стекались комплименты. Я же чувствовал себя настоящим мучеником, ибо сии похвалы казались для меня полными скрытой насмешки, словно каждый угадал в ней оперную танцовщицу, переодетую графиней.

Улучив минуту поговорить с этой безумной, я стал заклинать ее, чтобы она танцевала как благородная девица, а не фигурантка балета. Однако же она чрезвычайно возгордилась своими успехами и осмелилась ответить, что и благородная девица может танцевать как актриса, и уж во всяком случае она никогда не согласится ради моего удовольствия танцевать дурно. Ее слова были мне столь противны, что я тут же прогнал бы эту наглую авантюристку, если бы знал, как это сделать. Но я поклялся себе, что, хотя и с некоторой задержкой, она получит по заслугам. Не знаю, почитать ли это пороком или достоинством, но желание мести исчезает во мне лишь после его удовлетворения. На следующий после бала день мадам д’Юрфэ подарила ей шкатулку, где оказались украшенные бриллиантами часы, алмазные серьги и перстень с камнем в пять карат. Все это стоило не менее шестидесяти тысяч франков. Я отобрал у нее сии драгоценности, дабы она не вздумала сбежать с ними.

Тем временем, ожидая назначенного срока, я, чтобы рассеять скуку, занимался картами и сводил дурные знакомства. Самым недостойным из них был один французский офицер по имени д’Аше, имевший красивую жену и еще более прелестную дочь. Сия последняя не замедлила занять в моем сердце то место, которое принадлежало Кортичелли лишь по названию. Однако, когда мадам д’Аше поняла, что я отдаю предпочтение дочери, она перестала принимать мои визиты.

Поскольку я ссудил д’Аше десять луидоров, то почел себя вправе пожаловаться ему на неучтивость его супруги. Однако же он возразил с некоторой резкостью, что раз я ходил ради дочери, она поступила вполне резонно, ибо для девицы надобно подыскивать мужа, а при честных с моей стороны намерениях мне следовало бы прежде всего объясниться с матушкой. Во всем его рассуждении не было ничего обидного, кроме самого тона, и поэтому, зная его как отъявленного грубияна и пьяницу, готового драться по любому поводу и без повода, я решил смолчать и оставить в покое его дочь, не желая компрометировать себя с подобным человеком.

Находясь в таковом положении, я уже почти излечился от своих фантазий в отношении его дочери, и как-то раз, дня через четыре после нашего объяснения, случайно зашел в биллиардную, где увидел д’Аше, игравшего с одним швейцарцем, по имени Шмит, который состоял на шведской службе. Заметив меня, д’Аше предложил пари на те десять луидоров, что был должен мне. Я отвечал ему: «Согласен, но пусть будет двадцать или ничего».

К концу партии д’Аше, видя неизбежный проигрыш, сделал столь явственно нечестный удар, что даже слуга сказал ему об этом. Однако же сей шулер, коему такая уловка позволяла выиграть, не обращая внимания на это замечание, взял со стола деньги и положил в карман. Тогда партнер его размахнулся и кием ударил нахала по лицу. Д’Аше смягчил удар, закрывшись рукой, и, схватив шпагу, бросился на безоружного Шмита. Молодой слуга, человек изрядной силы, успел задержать нападавшего и отвратил кровопролитие. Швейцарец же со словами «до свидания» направился к выходу. Один офицер, по имени де Пиэн, отвел меня в сторону и сказал, что заплатит мне из собственных денег те двадцать луидоров, которые присвоил д’Аше, но Шмит должен дать последнему сатисфакцию со шпагой в руках. Я без колебаний отвечал, что швейцарец исполнит свой долг, и обещал доставить ему на следующий день утвердительный ответ.

На сей счет у меня не было ни малейших сомнений – благородный человек, носящий шпагу, должен всегда быть готов воспользоваться ею, дабы защититься от посягательств или же искупить нанесенную им самим обиду. Конечно, это предрассудок и, может быть, правы те, кто назовет его варварским. Но он составляет неотъемлемую принадлежность общества, и человек чести, за коего я с несомненностью почитал Шмита, не может исключить себя из общепринятых правил. На другой день с рассветом я отправился к швейцарцу и застал его еще в постели. Он встретил меня такими словами:

– Вы, конечно, явились с вызовом от д’Аше. Я готов сделать ему удовольствие и обменяться несколькими выстрелами. Но прежде он должен вернуть мне украденные двадцать луидоров.

– Завтра утром вы получите их. Я буду на вашей стороне, а секундантом д’Аше согласился быть г-н де Пиэн.

Через два часа я встретился с де Пиэном, и мы назначили поединок на шесть часов утра в саду за полулье от города. С первыми лучами солнца швейцарец уже ждал меня у дверей своего дома, насвистывая пастушескую песенку. Мы отправились, и по дороге он сказал мне:

– До сих пор я всегда дрался с честными людьми, и мне будет тяжело отправить на тот свет шулера. Это дело, достойное палача.

– Понимаю, насколько неприятно рисковать жизнью из-за подобных людей.

– Для меня здесь нет никакого риска, – возразил Шмит, улыбнувшись, – я ни минуты не сомневаюсь, что убью его.

Д Аше и де Пиэн уже ждали нас, а оказавшиеся поблизости еще пять или шесть персон были всего лишь любопытствующими бездельниками. Д’Аше вынул двадцать луидоров и подал их своему противнику со словами:

– Мне было невозможно ошибиться, и вы дорого заплатите за эту наглость. – Затем, повернувшись в мою сторону, он присовокупил: – Я должен вам двадцать луидоров.

Я ничего не ответил ему. Шмит с совершеннейшим спокойствием положил деньги в карман и, молча подойдя к двум деревьям, находившимся не более чем в четырех шагах друг от друга, встал между ними. Затем достал из кармана пару пистолетов и сказал д’Аше:

– Извольте отойти на десять шагов и стреляйте первым. Я буду прогуливаться между деревьями. Ваше право поступить точно так же, когда наступит моя очередь.

– Но надо еще решить, за кем право первого выстрела, – вмешался я.

– Это совершенно излишне, – отвечал Шмит, – я никогда не стреляю первым.

Де Пиэн поставил своего приятеля на указанное расстояние, и д’Аше выстрелил в швейцарца, который неторопливо прохаживался, поглядывая по сторонам, а потом остановился и сказал:

– Я был уверен, что вы промахнетесь, сударь. Можете продолжать.

Такое поведение показалось мне чистым безумием, и я приготовился было к переговорам. Однако они не понадобились. Д’Аше выстрелил второй раз и снова неудачно. Противник его все с той же уверенностью сделал первый выстрел в воздух, потом, взяв второй пистолет, прицелился и поразил д’Аше прямо