За языком до Киева - Лев Успенский

Все эти слова-синонимы (лошадь и конь) не совпадают целиком друг с другом, они накладываются друг на друга, как кружкú с разными центрами: часть покрыла другой круг, часть осталась за его пределами. Нельзя в пушкинской «Полтаве» о богатстве Кочубея сказать: ни «там табуны его лошадей» ни «там табуны его кляч», только — «там табуны его коней», как и сказано Пушкиным.

Человек культурной речи должен владеть искусством свободной игры синонимами, знать, когда сказать «собака», а когда про то же существо — «пес» (а может быть, «цербер»?), когда назвать зеленый побег растением, когда злаком, когда травинкой, а когда и цветком?

Русский язык безмерно богат синонимами. А если принять в расчет, что каждое, слово мы при желании можем развернуть в словосочетание, и простое «конь» заменить, как некогда Бюффон, пышным: «это гордое животное, четвероногий, звонкокопытный друг наших предков», то нетрудно понять, что в наших руках (у нас на устах) возможности широчайшего выбора красок и черт для изображения любого предмета.

Очень полезно с малых лет развивать в ребенке способность пользоваться синонимами. Научите его игре в похожие слова: вы называете слово «бегать», а он пусть подбирает вам три (пять) синонимов: «носиться», «мчаться», «удирать», «улепетывать», «пробегать»… Он подберет, а вы с ним разберите: что удачно, что — нет и почему именно.

Если играть будет несколько человек, получится не менее занимательно, чем шарады или кроссворд, а на то и другое находятся любители.

Это — о синонимах. Но избирательная сила нашей речи не только в них. Мы беседуем с вами. Как будто мы пускаем в дело простые слова. Да, но «простых», «обыкновенных» слов в языке совсем нет. Все — особенные. Каждое на своей лад.

Возьмем литературный пример:

Моих ОЧЕЙ коснулся он:ОТВЕРЗЛИСЬ ВЕЩИЕ ЗЕНИЦЫ,Как у испуганной орлицы…

Это — Пушкин, гениальный «Пророк». В трех строках — одиннадцать слов, семь, напечатанные строчными буквами, — просто русские слова. А четыре, выделенные шрифтом, резко от них отличаются. В разговорной речи мы сказали бы не «очей», а «глаз», и во второй раз — «глаза», а не «зеницы». Мы бы выразились: «глаза открылись», а не «отверзлись зеницы». И слово «вещий» мы не употребляем, даже говоря о предсказаниях будущего: «Прочли вы в газете вчерашнюю вещую сводку погоды на сентябрь?» Так мы не говорим, потому что это все древние, даже, собственно, старославянские, а не коренные русские слова, архаизмы. В повседневной речи к ним щедро прибегал, говоря о пустяках стихами, пожалуй, опять-таки один только Васисуалий Лоханкин у Ильфа и Петрова в их знаменитом романе. Но человек, хорошо говорящий, чья культура речи высока, должен помнить об их наличии и уметь при удобном случае воспользоваться ими, может быть, в ироническом плане (по градам и весям нашей глубинки), а может быть, и в торжественном (алые стяги взвились над ликующей толпой).

У архаизма есть его «античастица» — неологизм. Что это такое? У термина этого два очень схожих, но все-таки отличных смысла.

Прежде всего мы зовем так все новые слова, созданные языком независимо от нашей с вами воли и намерения. Лет 15 назад неологизмами стали слова: «спутник», потом «космонавт», затем «стыковка». Теперь они давно уже перестали быть неологизмами.

Кроме этого, бывают «именные» неологизмы: их создают для своих целей поэты, писатели. Не каждый из них входит потом в общий язык, получает высокое звание «просто слова». Но с некоторыми это случается.

В пушкинские времена журналист Надеждин употребил в своих статьях неодобрительное слово «нигилист» (как бы «ничевок»), от латинского «nihil» — ничто. Пушкин, гениально чуткий ко всякой словесной находке, переадресовал новое словечко самому его изобретателю. Потом о неологизме этом как-то забыли почти на полвека. И лишь по выходе в свет «Отцов и детей» И. С. Тургенева давно дремавшее слово широко врывается в русский язык. Если вы сегодня, полтора столетия спустя, употребите его, вас поймет каждый. Но за неологизм слово «нигилист» уже никто не сочтет.

Очень любил творить новые слова В. В. Маяковский. Такие слова, как «лéева» («стальной изливаясь леевой»), встречаются у него довольно часто. До него их не было. Но после того как они сослужили ему свою службу, выразили нужную ему мысль или оттенок чувства, язык не счел нужным принять их в свои фонды. Ни вы, ни я никогда не говорим: «Кран испортился — такая леева началась!» И на сталелитейных заводах никто не употребляет этого термина. Да, вероятно, Маяковский и не имел в виду создать из него «долгоиграющее» слово.

Чрезвычайно рьяным творцом индивидуальных неологизмов был в предреволюционные годы поэт Северянин, который сыпал «новинками» направо и налево.

Молоточить («Каблучком молоточа паркет»)

Шаплетка («Ты вошла в шоколадной шаплетке»)

Шустриться («Воробьи на дорожке шустрятся»)

Женоклуб («Люблю заехать… в женоклуб»)

Как видите, из приведенных здесь четырех довольно ловких выдумок, может быть, только одно последнее слово осталось жить, да и то не оно само, а его двойник, возникший, несомненно, вне всякой связи с северянинским «женоклубом», совсем на наши клубы не похожим.

Иногда неологизмы бывают очень нужным украшением речи, способным вдруг скрепить между собою несколько ее не слишком ярких отрывков, словно бы булавкой или запонкой с самоцветным камешком. Послушайте матерей, разговаривающих со своими ненаглядными малышами; каких только удивительных ласковых названий и имен они им не изобретают, и эти странные слова лучше, чем все остальные, передают их великую любовь и нежность. Так же поступают и влюбленные, и, собственно, каждый из нас имеет полное право создавать для своего потребления новые слова. Вот только требовать, чтобы ими начинали пользоваться и другие ваши современники, нельзя! Нельзя даже настаивать на том, чтобы другие их понимали. Все это может либо утвердить, либо отвергнуть великий хозяин нашей речи — Русский Язык.

Само собой, учить придумыванию неологизмов — бессмыслица; как мы видели, даже мастерам слова редко удается «протолкнуть» свое создание в языке.

Но нечего и бояться удачно придуманного нового словца. Придумалось — смело употребляйте!

Дети очень любят выдумывать чудные новые слова. Не препятствуйте им в этом: повзрослеют — способность и стремление к этому уменьшатся, а если что-то от них сохранится, это никогда не помешает.

Вы называете совой большеголовую ночную птицу. Так зовут ее и по всей России. А вот в Псковской области люди постарше кричат: «Сова, сова!», когда над деревней пролетает ястреб. Ночную же сову там зовут лунь. Почему так? Наш язык, как и все другие, состоит из многих диалектов, областных наречий. За долгие-долгие века из этих наречий, в сложном соревновании, выработался главный московский диалект, а из него вырос и наш общерусский литературный язык. На нем издаются наши книги, журналы, газеты: его мы учим в школах, его преподаем иностранцам.