PiHKAL - Александр Шульгин

— Да, да… Я просто не подумала об этом.

Я снова окинула взглядом деревья, траву и цветы и почувствовала проникающее в мое тело сияние, словно исходившее от окружающей природы. Мы с Шурой были созданы из света и стояли в крошечном уголке вселенной, которая показывала и напоминала нам, каким мир был на самом деле.

Эта переплетающаяся, общая энергия, она связывает всех живых существ. Мой Любимый Друг из спирали живет жизнью всех живых организмов, где бы они ни находились.

Шура взял меня за руку и повел по тропинке к лаборатории. Мы шли медленно, храня молчание, останавливаясь через каждые несколько шагов, чтобы получше разглядеть красивую линию или оттенок цвета. Каждый изгиб ветви или цветочного стебля был своеобразным словом, способом связи, осуществляемым окружавшей нас энергией.

Я опять вспомнила, как в шестнадцать лет, когда я еще училась в школе-интернате, я сделала великое открытие. Оказывается, любая линия может трансформироваться в звук у меня в голове. Первая догадка мелькнула у меня во время одной прогулки. Я шла одна и наблюдала за птицей, медленно летевшей высоко в чистом небе. Тут линия ее полета превратилась для меня в простой чистый звук. После этого я начала экспериментировать — смотрела на спинку антикварного стула или на очертания стоявшей на столе вазы. С каждым разом я все больше убеждалась в том, что могу услышать про себя любую линию, движущуюся или неподвижную. Разумеется, об этом открытии я никому не рассказывала.

Я рассказала Шуре об этой ассоциации линии с музыкой. Я уже знала, как называется это явление, — синестезия. Я поделилась с ним историей про то, как началась моя любовь к музыке Баха.

Моим первым мужчиной и моей первой любовью стал молодой русский. У него были блестящие способности. Мы влюбились друг в друга, когда учились в средней школе. Потом мы долго не виделись. Но он снова вошел в мою жизнь как раз в тот момент, когда я развелась с отцом Кристофера и жила с ребенком в многоквартирном доме. Его звали Вадим Мишель Иванофф, и он любил Баха. Обнаружив, что я не понимаю музыку его любимого композитора, он объявил мне, что научит меня слушать ее так, как надо.

Однажды вечером, когда он был у меня, а мой сынишка спал наверху, он велел мне сесть на старый диван в гостиной и не разговаривать. Потом он принес коробку с двадцатью свечами — дешевыми, простыми белыми свечами — и зажег одну, после чего погасил свет. Пока я молча, как было велено, наблюдала за ним, он установил остальные свечи, расплавив воск у их основания, и зажег их тоже. Он поставил их в ряд на цементном полу. Линия из свечек протянулась до выкрашенной белой краской цементной лестничной клетки, и маленькая комната озарилась их светом.

Потом он взял кассету и вставил ее в мой магнитофон. Музыка Баха (я не знала, что это был за отрывок, а он не сказал) заполнила пространство вокруг меня. Я лежала на диване с закрытыми глазами и от удивления затаила дыхание. Перед моим внутренним взором возникла хрустальная гора, созданная из музыки. Музыка показывала мне оттененные синевой расселины, пологие склоны и вершины — красоту, принадлежавшую к другому миру. В ту ночь я влюбилась в Иоганна Себастьяна Баха, как и хотел Вадим.

— Я всегда буду благодарна ему, — закончила я. — За две вещи: во-первых, за то, что он научил меня готовить русские гамбургеры, а, во-вторых, за то, что он показал мне, как надо слушать Баха. В остальном наши отношения принесли мне, в основном, боль и страдания, но эти два дара заслуживают признания.

Шура улыбнулся мне: «Не знаю точно, на что похожи русские гамбургеры, но вот музыку Баха я, без сомнения, оцениваю как один из элементов, необходимых для полноты жизни!»

— Теперь и я ценю ее, — рассмеялась я.

Шура взял меня за руку. Я ощутила его прикосновение всей кожей. Потом я обнаружила, что размышляю о том, как здорово было бы заняться любовью прямо сейчас. Я не поддержала эту идею; было бы невежливо оставлять остальную группу так надолго. Мы были хозяевами. Может быть, позже удастся осуществить это желание.

По дороге обратно в дом Шура сказал:

— Пока мы еще не присоединились к остальным, я бы хотел напомнить тебе, что еще никому, кроме тебя, не рассказывал о своем детстве. Возможно, ты права насчет того, что вся разница между мною и сверстниками заключалась в том, что я продолжал жить в том мире гораздо дольше, чем большинство детей. Но в то время это была чудовищная разница, поверь мне!

— Это останется между нами. Но почему ты не рассказал об этом Урсуле?

Думаю, он действительно умолчал об этом.

— Потому что я привык держать в себе многие вещи, и так продолжалось почти всю мою жизнь. Особенно я не распространялся о том, что, на мой взгляд, могло заставить людей думать обо мне как о чудаке. Так получилось, что меня все равно считали оригиналом, но не потому, что не могли проникнуть в мой внутренний мир. Такое случилось у меня лишь с тобой, одному Богу известно почему, — сказал Шура с улыбкой. — Я впервые принял решение быть искренним до конца и открыть другому человеку то, каков я на самом деле и что происходит внутри меня.

Я поблагодарила Шуру.

Если мне придется остаток жизни провести без тебя, это ощущение станет моим личным сокровищем — быть первым человеком, которому ты полностью доверяешь. Нет нужды говорить тебе, что этот твой большой секрет поняли бы куда больше людей, чем ты думаешь.

На кухне заливались смехом Рут с Ли. Ли попыталась объяснить нам с Шурой причину столь буйного смеха:

— Это все плита! Понимаете, она гораздо сложнее, чем тебе кажется, когда ты задумываешься над тем, что на самом деле означают слова «передняя правая» и «задняя левая» и что с ними делать, когда хочешь разогреть кастрюлю с супом. Я знаю, вы думаете, это очень просто! Я сама всегда считала именно так. Но сейчас я осознала тщательную связь, которую устанавливает мозг между этими глупыми маленькими словами на панелях и… — она засмеялась пуще прежнего, схватившись за живот.

У Рут потекли из глаз слезы, пока она смеялась вместе с Ли.

— Шура, попробуй сам сосчитать суповые тарелки! Просто чтобы посмотреть, как далеко тебе удастся продвинуться, прежде чем ты собьешься со счета! Я пыталась сделать это несколько раз, но мне удавалось доходить лишь до трех или четырех. Сколько нас здесь, а?

Мы с Шурой тоже засмеялись. Между тем он начал считать тарелки. Как выяснилось, со счетом у него не было никаких проблем, что по какой-то необъяснимой причине вызвало у двух женщин новый приступ смеха. Они хохотали до тех пор, пока не стали задыхаться. Затем Рут потянулась к полке над плитой и взяла оттуда половник. Она держала его так, словно он был неопознанным предметом, добытым археологической экспедицией. Мы ушли из кухни под звуки возобновившихся затрудненных вдохов и хрипов.