Бездна голодных глаз - Генри Олди

— А на что мне Вечность? Кровь людскую вечно пить?.. Не смогу я так, умру вот завтра — и хватит с меня… А выведешь ты меня человеком — опять же куда пойду? В Скит? В лес?.. Иди, мальчик, пусть будет, как положено…

— Напрасно ты так, мама.

— Ничего, Эри, раз обижаешься — значит, был ты человеком, помнишь еще. Вот и не забывай никогда, как приходил за мной, и как варк ночной плакал на коленях моих — не забывай, мальчик мой… Нож мне только оставь, больно очень, когда жгут, боюсь я… Спасибо тебе. Теперь не боюсь. Прощай.

И я ушел в срывающееся дыхание; дрожащие капли меня оседали на ломкие стебли начавшей желтеть травы…

НЕЧЕТ

Мерцающее облако тумана сползло на мирно посапывающих стражников, безобидное и бесформенное, и уже высокий мужчина в полной форме панцирной пехоты встал между спящими, у хижины арестованных за родство. Один из часовых беспокойно заворочался — в таком хорошем сне, с девочками и пивом, возник неприятный узкий меч и неведомый задумчивый палец, пробующий заточку.

Пришедший опустил оружие обратно в ножны, так и не нанеся удара, и немигающий взгляд его был холодней змеиного — потом он склонился над спящими.

Когда воин из тумана вновь выпрямился — безвольно повисшие руки стражников уже оплетала коричневая змея последних браслетов.

Он выпил их до дна. Все оставшиеся жизни — сколько их там ни было. Досуха.

Они не были кровными родственниками. И ужас отразился в бездонных глазах возникшей рядом светловолосой женщины.

ЧЕТ

…Он вышел черный, вышел страшный,И вот лежит на берегуА по ночам ломает башниИ мстит случайному врагу.

На воротах сиял Знак — только теперь я понял переплетение бронзовых лепестков — но мы с Лаик скользнули сверху и вновь обрели тела лишь у самой каморки Шора. В щели пробивался тусклый огонь лампы, и сгорбленная тень архивариуса ложилась на крестовину окна.

— Кто там?

Знакомый старческий голос.

— Это я. Открой, Шор.

— Я ждал тебя, Эри. Входите.

— Я не один.

— Входите. Я стар, чтобы бояться варков, особенно если я пил вино с одним из них.

— Откуда ты знаешь?..

— Знаю. Входите.

И мы вошли. Я подвел Лаик поближе к лампе — пусть рассмотрит нас старик, хотя ей свет безразличен…

— Да, Эри, ты почти не изменился, — мягко улыбнулся Шор; ни тени страха не отразилось на его сухом лице. — А вы, госпожа, надо полагать, Лаик Хори. Не хочу показаться непристойным, но ради такой женщины я и в моем возрасте, пожалуй, рискнул — и рискнул бы на большее… — глаза старика вспыхнули; он был моложе нас обоих, с такими-то глазами!..

— Где Чарма, Шор? — перебил я его, оглядываясь.

— Сбежал твой Чарма. Недели две, как сбежал…

Недели две. Как раз, когда я…

— Шор, мне нужна помощь. И у меня нет времени.

— Да, Эри, нет. В тебе еще бродит человеческое, но вскоре станет поздно. Только не предлагай мне поцелуй и длинные зубы, с привычкой к крепкому багровому напитку. Я знаю, что тебе нужно — тебе нужно Слово Последних, — и я знаю, где оно хранится. Но…

— Сюда идут, — неожиданно сказала Лаик. — Ты предал нас, старик?!

— Ты тоже так считаешь, Эри? — выпрямился Шор.

— Нет. Я так не считаю. И прошу у тебя прощения.

Входная дверь с грохотом распахнулась, и в комнату ввалился капрал Ларри с двумя караульными. Желтые зубы капрала оскалились в торжествующей усмешке.

— Ну вот, все наконец в сборе! — довольно рыкнул Ларри. — Пара гнусных варков и высохший книжный червь! Три сапога пара!..

Знак блестел на кольчуге капрала, меч в его руке, нож, широкий короткий нож отсвечивал в левой, вот он, Тяжкий Блеск, ужас варков… Храбрый ты человек, капрал, глупый, но храбрый, а ребята твои бледны, что ж так, и мечи дрожат в их руках — ведь дрожат, а, капрал?..

Я скользнул к Шору. Еще не поздно, старик, прими поцелуй Обрыва, книжник, уйдем вместе, а дурак капрал…

Я знал ответ Шора, но надеялся, надеялся на невозможное, и надежду мою нелепую оборвал "летящий цветок сливы", нож Ларри оборвал, по медную гарду вошедший в грудь архивариуса. Нет у тебя больше Тяжелого Блеска, капрал…

— Прощай, Эри, — Шор сполз на холодный пол. — Слово — в подвале, нижний ярус, в конце…

Я выпрямился и повернулся к капралу. Ларри шагнул мне навстречу, выставляя оружие — и я прошел вплотную, запрокидывая ему голову. До дна, капрал, пью честь твою! Ты слышишь меня, ушедший старый архивариус?!.

Когда я оторвался от обмякшего Ларри, Лаик стояла над лежащими караульными.

— Они могли слышать сказанное Шором, — встретила она мой вопросительный взгляд, и губы ее отливали пурпуром.

— Да, — глухо пробормотал я. — Да.

…нижний ярус в конце. Мы сочились сквозь ржавчину решеток, вокруг капала мутная вода, хлопали крылья гнездившихся в подземелье летучих мышей, шуршали быстрые крысиные лапки — теперь это был наш мир, и ухо человеческое не уловило бы и десятой доли звуков запределья.

Наш мир — стены коридора, ряды однообразных массивных дверей, окованных железом, и внутренний взгляд легко пронизывал тщету запоров; оружие, драгоценности, архивы, картины, книги… Нам не нужно было золото. Нам не нужны были книги. Нам нужна была одна книга.

Слово Последних.

В конце коридора — все же и он не был бесконечным! — обнаружилась еще одна дверь, подобная предыдущим, но над проржавевшим замком выгибалось переплетение деревянных полосок — этот Знак остановил бы и Сарта, но сырое дерево прогнило, а вместе с ним сгнила и сила оставленного барьера.

Замок поддался с легкостью, и Лаик, впереди меня, вошла в крохотную комнату, выдолбленную в сплошной скале забытыми каменотесами. Она подошла к дряхлому дубовому столу, укрытому серым покрывалом пыли, и склонилась над большой черной шкатулкой.

— Очень трудный Знак, — бормочет Лаик. — Древний, забытый. Это лишь Слова ветшают со временем, а Знаки — наоборот. И чем больше было неудачных попыток открыть их…

Руки Лаик уперлись в невидимую стену, ладони заскользили по преграде. Пальцы ее засветились холодным ровным огнем, и в ответ замерцал Знак на шкатулке, стена вокруг него съежилась, и голос Лаик набрал силу, зеленый туман окутывал неведомые слова, и пустота, пустота в застывших глазах, и белоснежные клыки закусили нижнюю губу в напряжении схватки…

Я не услышал треска разлетевшейся шкатулки — внимание мое было приковано к мертвенно-бледному любимому лицу, и такое же лицо было у нее тогда, когда я впервые увидел ее в коконе. Только теперь она нашла в себе силы на робкую улыбку.