Избранные труды. Том IV - Олимпиад Соломонович Иоффе

Пятницкий наотрез отказался. Однако выход был найден. После окончания перерыва Сталин сообщил, что получены сведения о предательстве Пятницкого и предоставил слово Ежову. Тот подтвердил сообщение Сталина и запросил санкцию на арест Пятницкого. На этот раз санкция была дана единогласно, не только потому, что уже не голосовал Пятницкий, но и потому, что все поняли, какова цена недоверия к Сталину. А Пятницкий тут же был арестован и по решению пресловутой тройки вскоре расстрелян.

Однако московские процессы вскоре исчезли. Зачем было Сталину рисковать открытыми процессами, когда тройки в своих закрытых заседаниях добивались нужного результата, но скорее и, главное, безопаснее.

В насквозь лживой кампании по борьбе с «врагами народа» лишь один раз – в деле о крупных военачальниках (Тухачевский, Якир и др.) – был применен институт, никаким законом не предусмотренный, хоть и встречавшийся в прежние годы: Особое Присутствие. Его возглавлял военный юрист (В. В. Ульрих – главный подручный Сталина по его кровавым делам) и образовывали несколько военных высокого ранга (Блюхер, Буденный и др.), заведомо готовые выполнить любую волю Сталина. Заседания проходили при закрытых дверях почти вне какой-то связи с законами. Что это такое: удвоенная тройка или расширенный суд? Ни то и ни другое. Такие процедуры длиннее, чем в тройке, и участие должностного судьи напоминает о суде. А так – ни то, ни се. Лишь удобные орудия расправы, во всем послушные высокому начальству.

Когда Якир, обращаясь к членам Присутствия, сказал: «Вы же меня знаете, как вы можете во мне видеть врага?», один из его «подельников» вслух его утешил: «Брось, Иона! Неужели ты не понимаешь, с кем ты говоришь?» Но это было не в открытом суде, а за закрытыми дверями Присутствия. Все спокойно выслушали этакий обмен мнениями, и на следующий день приговор был приведен в исполнение.

По степени беззакония пышная форма Присутствия уступала только расправе над кулаками или волне московских процессов над высшими и средними руководителями. Ни тех, ни других вообще не судили. Кулаков высылали или расстреливали по решениям, молчаливо принимавшимся советскими судами. Сам Сталин впоследствии признавал, что в период раскулачивания «нам пришлось отложить закон в сторону». Руководителей расстреливали по многотысячным спискам, подписанным членами Политбюро, среди которых Каганович не мог отказать себе еще и в удовольствии сопроводить свою подпись увесистым матом. Было много и других категорий судебных страдальцев. Помню СВ (социально вредные элементы) и «золотушников» (владельцев золотых изделий, нужных обедневшему государству).

СВ – лица дворянского и иного подобного происхождения – «изымались» и исчезали без суда, по актам административных органов, «золотушники» брались под арест органами ГПУ. Выпускались, если сдавали золото. В противном случае одевались в тяжелые полушубки и переводились в хорошо натопленные камеры. Конец всегда бывал один и тот же: долго выдержать такой режим никто не мог.

Ну что же? Все это смешно или грустно? Но необычно для «демократического государства» во всяком случае.

Кровавый 1937 год завершился в форме открытых процессов к лету 1938 года. Раскулачивание тоже закончилось. Присутствие больше не собиралось. Остались тройки и военные суды.

Примерно в то же время я приехал в Ленинград на постоянное жительство и поступил в Юридический институт. Для смешного и необычного началась новая пора.

II. В институте

5. Внешняя борьба с врагами народа дополнялась постоянными столкновениями внутри института, которые подталкивались сверху. А там, наверху, это делалось с большим искусством.

Например, обвинили Деборина в меньшевиствующем идеализме. Ну предположим, в своих многочисленных писаниях он выдвинул что-нибудь, отдаленно похожее на идеализм. Но причем тут «меньшевиствующий»? Ведь меньшевики – политическое, а не философское течение. Как же oн соединился с идеализмом? А никак. Это нужно было для политического обвинения тем, кто в теории квалифицировался в качестве идеалиста. К тому же и это разоблачение чаще всего основывалось не на реальных фактах, а на хитросплетении фраз. Автор «недогнул» в описании активной роли государства – он меньшевиствующий идеалист. А попробуй преувеличить эту роль – ты механический материалист. Соединение столь же убедительное, что и в меньшевиствующем идеализме. Набор таких стереотипов был невелик. Добавьте к нему «методологические ошибки», «теорию единого потока» и еще 2–3, и получите все необходимое для уничтожения противника.

6. Характерно, что чаще всего этими приемами борьбы пользовались разного рода духовные ничтожества. Прибегать к таким приемам было легко и, при всех обстоятельствах, проще, чем собственным трудом критики.

Был у нас в институте первоклассный профессор в области истории и политических учений Бихдрикер. Он считался любимцем студентов, грозой для профессорской посредственности, и там же была пара друзей – профессора Раппопорт и Дембо.

Отъявленной серостью был Раппопорт. Ни студенты, ни он сам не понимали, что он им говорил. Но в то же время он всеми силами держался за роль идеологической главы факультета, всюду находившего нужные «измы» у талантливых людей. Эти его «качества» не остались незамеченными и вызвали к жизни следующую эпиграмму:

«Когда глядишь на Раппопорта,

Встает вопрос такого сорта:

Зачем мамаша Раппопорта

Себе не сделала аборта?»

В отличие от своего коллеги и друга, Дембо был умен и даже весьма остроумен. Чего стоила его шутка на собственном 70-летии – «У меня такое чувство, как будто я разменял последнюю десятку».

Но сопровождать свои природные способности достаточным трудолюбием не хотел или не мог, так как возглавлял кафедру колхозного права (было такое право). Он всегда находил союз для самозащитных интриг с послушными посредственностями. А союзники шли в бой по его указкам. Недаром говорили, что настоящий Раппопорт – это Дембо, а его аспирант Каландадзе – витязь в дембовой шкуре.

Дембо – Раппопорт, эти «два Аякса», устремили свой первый удар против Бихдрикера. Его славе ничего кроме удара, они противопоставить не могли. И хотя попортили своей жертве немало крови, никакого серьезного обвинения выдвинуть не смогли кроме того, что у Бихдрикера голова забита Кантом и Гегелем. Бихдрикер, получив слово, в своей обычной манере начал говорить, чуть заикаясь и еще поднимаясь со стула: «Н-н-о у В-вас же и эт-того нет». Смеясь, все разошлись, а атакующие начали искать дополнительную опору. И она нашлась очень быстро.

Семен Маркович Равин, горлопан и невежда, ненавидел Бихдрикера за одно то, что они работали на одной кафедре и губительное для Равина сравнение всегда бросалось в глаза. А в борьбе за научную карьеру он не знал границ. В этом превосходил в неэтичности и Дембо, и даже Раппопорта. Он повел дело «всерьез», обвинив Бихдрикера в меньшевиствующем идеализме и даже в прямом протаскивании фашизма. В результате Бихдрикер потерял свое место, дойдя в лекциях до своего конька – Гегеля. А Равин и вместе с ним Дембо и Раппопорт оказались на коне. Но ненадолго. Вскоре последовало их разоблачение в печати, открыв Бихдрикеру обратный путь в науку, покинутую перед Гегелем. На первой лекции он вызвал бурные аплодисменты своим удачным началом:

«В последний раз мы остановились на Гегеле (как будто за истекшее время они не прошагали от начала до конца XIX в.)».

Сейчас уже никого нет в живых из этой четверки. Бихдрикер умер во время войны, а остальные трое – в послевоенные годы. И только Равин успел оставить после себя законченный реферат, вполне на уровне научного бесславия и низкопробного анекдота.

7. В январе 1938 года Сталин решил сделать передышку в своей боевой активности. Он «попросил» не арестовывать людей только за то, что они проходили по той же улице, что и Троцкий. И хотя это делалось по его собственным указаниям, передышка провозглашалась как «случайно замеченный» Сталиным крутой перегиб в действиях, предложенных им самим. В результате часть арестованных была освобождена. Среди них ученый-юрист с мировым именем Яков Магазинер. Судьба этого человека может послужить примером того, как первый большой успех становился причиной последующего упадка.

Первым на Магазинера обратил внимание Пуришкевич в 1911 году в связи с выступлением его и Маклакова по поводу 50-летия крестьянской реформы. Сопоставительная оценка двух ораторов Пуришкевичем была такова: «Теперь было бы справедливо именовать первого Магазинщиков, а второго – Маклаковер».

В 1919 году еще совсем молодым человеком Магазинер опубликовал капитальный труд «Общее учение о государстве», который по богатству научной насыщенности мог служить энциклопедическим пособием. Поскольку советское государство к тому времени уже существовало, автор должен был на него откликнуться. И он откликнулся, как подобает ученому, сославшись на то, что «эксперимент» РСФСР слишком непродолжителен, чтобы делать выводы о его долговечности. В свете событий недавних 80-х и 90-х годов эта ссылка показалась бы вполне уместной. Но вскоре последовавшая в то время идеологизация нового государства