Эта покорная тварь – женщина - Валерий Гитин

Честный и порядочный Берноль содрогнулся, услышав такие слова.

— Милая моя девочка, — заговорил он в глубоком смятении и замешательстве, — я хочу лишь пробудить в тебе чувство дочерней любви, только это мне нужно; религия и честь, которыми я дорожу несмотря на мое нынешнее положение, не позволяют мне принять от тебя другое чувство. Не упрекай меня в бесчестии за то, что я тайно сожительствовал с твоей матерью, ведь мы оба считали, что наши добровольные и нерасторжимые узы угодны Небу, хотя то, что мы делали, было незаконным с точки зрения морали. Я понимаю это, я это понимал и тогда. Природа и Бог простили нас, но то, что ты предлагаешь сейчас, — это чудовищно! Чудовищно в глазах Природы и в глазах Бога!

— Какой же вы косный и отсталый человек! — воскликнула я, ласково целуя его в щеку и поглаживая ему бедро, — Но, увы, я вас обожаю, — продолжала я с возрастающим жаром. — Неужели мои чувства вас нисколько не трогают? Дайте же мне жизнь во второй раз, ибо моя единственная мечта — иметь от вас ребенка; своей первой жизнью я обязана вашей любви, гак пусть и со второй будет то же самое. Вы дали мне жизнь, так неужели теперь отнимете ее у меня? Да, Берноль, да, я без тебя умру.

Две, белые как снег, груди, красивейшие в мире груди как бы невзначай выглянувшие из-под корсажа, глаза, наполненные истомой и надеждой. и вожделением, блуждающие руки, гладящие отцовские бедра, расстегивающие отцовские панталоны, подбирающиеся к твердеющему на глазах органу, который дал мне жизнь, — все это не могло не пробудить страсть Берноля.

— Боже мой, что ты со мной делаешь? — жалобно произнес он. — Я же не вынесу этого! Как я буду смотреть в глаза живому образу твоей матери, которую я боготворил до самой ее кончины?

— Сегодня, милый Берноль, твоя возлюбленная оживает: посмотри на меня — ведь перед тобой та, кого ты так страстно любил когда-то; смотри, как волнуется ее грудь, целуй же ее жарче, и любовь твоя возродится. Разве ты не видишь, до какого состояния ты меня довел? Взгляни, жестокий, — добавила я, приподнимая юбки и откидываясь на спину. — Да, да, смотри и продолжай упрямиться, если у тебя нет сердца.

Так простодушный Берноль, сраженный наповал, угодил в западню, которую я ловко подстроила для его добродетели; где ему было понять, что если женщина ласкает ничтожное существо, она лелеет в своей черной душе только одну мысль — уничтожить его.

Обладавший трепетным членом — жестким, каким-то, я бы сказала, таинственно одухотворенным, а самое главное, необыкновенно длинным, — Берноль доставил мне немалое наслаждение, а я, вдохновленная его искренним пылом, отвечала ему тем же, и впиваясь руками в его ягодицы, судорожно прижимала его к себе. Наслаждение это длилось несколько долгих минут, затем я высвободилась из его объятий, скользнула вниз и мертвой хваткой впилась губами в предмет — первопричину моего земного существования, после чего снова втолкнула его в свое влагалище до самого корня. Берноль кончил и едва не потерял сознание, я моментально ответила мощнейшим оргазмом, почувствовав, что мое греховное чрево, запятнавшее себя кровосмешением, наполнилось тем самым семенем, которое много лет назад было брошено в утробу моей матери…

Изнемогая от любви, оказавшись во власти божества, которое заставило его забыть и честь и совесть, чьи веления он исправно исполнял до сих пор, Берноль упросил позволить ему остаться у меня на ночь. Разумеется, я согласилась с радостью — настолько возбуждала меня мысль о том, что я до утра буду совокупляться со своим родным отцом, которому моя порочность вынесла смертный приговор.

Усердие Берноля превзошло все мои ожидания: он семь раз сбросил в меня свою сперму, а я, подстегиваемая чудовищными картинами, теснившимися у меня в голове, отвечала на каждый его оргазм двумя, еще более бурными извержениями, так как предвкушала наутро лишить жизни этого вдвойне несчастного человека: во-первых, потому что ОН оказался моим отцом, во-вторых, — и это было для него еще хуже, — потому доставил мне огромное наслаждение. Посреди ночных утех я с притворным испугом сказала ему, что боюсь, как бы наша беспечность не привела к беременности, которая скоро сделает нашу связь очевидной, и подставила ему свой восхитительный зад, предлагая изменить маршрут и проторить безопасную тропинку, но, увы, порок был совершенно чужд сердцу моего порядочного отца; вы мне не поверите, но он, оказывается, не имел никакого понятия о подобной гадости (он именно так и выразился — «гадости»), однако он тут же стал уверять меня, что если и совершит этот постыдный акт, то только из предосторожности и от избытка любви. Словом, этот неплохо оснащенный софист три раза проникал в мою заднюю норку. Так прошла генеральная репетиция, необходимая для спектакля, который должен был состояться на следующий день, и она так сильно на меня подействовала, что я лишилась чувств от необыкновенного удовольствия.

Наконец наступил вожделенный день, когда мне предстояло насладиться неописуемыми радостями преступления, к которому я стремилась так страстно, что даже ощущала в себе нечто, похожее на панический страх. Рассвет я встретила с открытыми глазами, никогда еще Природа, которую я собиралась жестоко оскорбить, не представала передо мной в такой красоте, а посмотрев на себя в зеркало, я увидела самую прекрасную, самую оживленную и самую обольстительную женщину из всех, кого встречала До сих пор. Во всем моем облике ощущалось какое-то затаенное, будто перед бурей, волнение, никогда у меня не было столь решительного и царственного вида, как в то утро. Едва поднявшись с постели, я почувствовала, как из меня наружу рвется похоть, порочная похоть, жажда страшных, чудовищных злодеяний. И в то же время была в моей душе горечь, невыразимая словами: ведь я понимала, что мне не под силу совершить все те ужасы, что пребывали в моем воображении и в моих неутолимых желаниях…

«Сегодня я совершу преступление, — размышляла я, — очень серьезное преступление, из тех, что называют черным злодейством. Однако, хотя оно и серьезное и гнусное, это всего лишь одно преступление, одно-единственное. А что значит одно преступление для того, кто мечтает жить посреди сплошных злодейств, жить только ради злодейств, кто поклоняется лишь злодейству?»

В то утро я была беспокойной, мрачной, раздражительной; нервы мои были напряжены до предела; я высекла до крови двух юных служанок, но это меня не успокоило, тогда я потискала ребенка, доверенного заботам одной из них, и вышвырнула его из окна, и он разбился насмерть. Этот факт несколько улучшил мое настроение, и остаток дня, чтобы убить время, я провела в довольно безобидных развлечениях.

Я думала, что час обещанного ужина так никогда и не настанет.

Когда же этот час настал, я велела челядинцам приготовиться к роскошному празднеству, снова затащила Берноля на кушетку и тотчас обнажила свой зад. Простофиля, опьяненный моей милой и беспечной болтовней, начал меня содомировать, а через несколько мгновений дверь широко распахнулась, и в комнату ворвались Клервиль, Нуарсей и Сен-Фон — вооруженные и изрыгавшие ругательства. Берноля стащили с меня и связали по рукам и ногам.

— Жюльетта, — зарычал Сен-Фон, — тебя надо изрубить на куски вместе с этим негодяем за то, что ты обманула доверие, которым я одарил тебя. Но я дам тебе возможность спасти свою шкуру: в этом пистолете три пули, возьми его и размозжи голову своему любовнику.

— Великий Боже! — заверещала я с театральным ужасом в голосе. — Ведь этот человек — мой отец…

— Сучка, которая подставляет задницу своему отцу, вполне может совершить отцеубийство.

— Нет, это невозможно!

— Ерунда. Не упрямься, бери пистолет или умрешь сама.

— О, горе мне, — тяжко вздохнула я. — У меня дрожат руки, но выхода нет: дайте мне оружие. Чему быть, того не миновать. Любимый папа, ведь ты простишь меня? Ты же видишь, что у меня нет выбора.

— Делай, что тебе говорят, порочное создание, — с достоинством отвечая Берноль, — только избавь меня от этой дешевой комедии. Я не желаю в ней участвовать.

— Ну и прекрасно, папаша, — весело сказала Клервиль, — если ты не хочешь участвовать в комедии, пусть будет по-твоему, кстати, ты не ошибся — все это подстроила твоя дочь, и она совершенно права, пожелав убить величайшего негодяя, который дал жизнь такому порочному ребенку.

Берноля привязали к креслу, намертво прикрепленному к полу. Я приняла соответствующую позу в пяти шагах от него. Сен-Фон вставил член в мой анус, Нуарсей одной рукой помогал министру, другой массирован себе член, Клервиль сосала Сен-Фону язык и щекотала мне клитор. Я прицелилась, но сначала осведомилась у своего содомита:

— Мне подождать, пока вы кончите?

— Не надо, стерва! — выкрикнул он, — Убей, убей его скорее, и вместе с выстрелом брызнет моя сперма.