Приключения сомнамбулы. Том 2 - Александр Товбин

Блюминг, отравленный страхом, побледнел сверх мочи – ждал своей очереди. И Фаддеевский испуганно вздрогнул, вжался в столик впалой грудью, запустив руку в чащу бороды, чесал подбородок.

– Что за писаную торбу с собою тащил? Секретную защиту припас? – тем временем миролюбиво терзал Соснина Филозов под одобрительные похрюкивания Фофанова.

Достал из сумки, протянул толстый том. – Это отчёт об антисейсмическом усилении панельных конструкций. Из Тбилиси профессор Адренасян прислал.

Блюминг опасливо скосил профиль, Фаддеевский, чьё любопытство пересиливало испуг, взял том не только для того, чтобы передать, но и полистал. – Он-н-ни устарелым «Алголом» зарядили машину, эт-т-то п-п-пройденный эт-т-тап для н-нашего ц-центра. Разочарованно пододвинул отчёт Филозову.

– Поздно! – Филозов брезгливо оттолкнул том; обратно заскользил по столешнице, Фофанов задержал у края мясистой лапой с толстыми ломаными ногтями. – Поздно! – с наслаждением повторил Филозов, – так нерадивый студент спохватывается накануне экзамена, перед смертью… слыхал? И знаешь ли, – не мог остановиться, – крашеное яичко к какому дню дорого? А ложка – к чему? Так-то, к обеду! Мы давно и десерт дохрумкали! – поздно… вот, полюбуйся-ка чужой, но классной работой: у следствия все документы к процессу готовы! Все! И прискорбно, что Семён Вульфович из ложной солидарности с Ильёй Сергеевичем, не иначе, упорствует в столь же проигрышной позиции…

– Как это поздно?! – визгливо взвился Файервассер, едва не пробил макушкой крышу, – с первого заседания комиссии я твердил, что отпускная прочность бетона – по ГОСТу, однако никто не слушал меня, до сих пор в журнал испытаний не заглянули. И вдруг – всё, документы готовы, поздно! Замысел ясен – усыпить ум, вогнать в бесчувственность… Но я не согласен, отнёс следователю Стороженко заверенную копию лабораторного журнала и докажу…

– Поздно… у тебя кто-то другой всегда виноват, кто-то усыпил, вогнал! А не ты ли, собирая и подшивая бюрократические бумажки, всю комиссию в цейтнот вогнал? Не по твоей ли милости флажок на часах завис, хотя нам ещё переплётчиков надо в воскресенье на трудовой бой поднять, а мне всё воскресенье корпеть придётся над резюме отчёта для Президиума Юбилейного Комитета?! И не забывай, Семён Вульфович, коли в сутяжничество пускаешься, инициатива наказуема! Ты, конечно, – съязвил Филозов, – всемирно известный невольник чести, но чтобы добровольно в смертники записаться, чтобы так желать поэффектней себя угробить? Повысил голос. – Да, всё! Склянки пробили, поезд ушёл, финита ля… Да, Семён Вулфович, – громко хлопнул ладонью по столику, – хватит ломать комедию!

– Если не у демагога-Стороженки, то в суде докажу, – помахал листками с круглыми лиловыми печатями и витиеватыми автографами нотариуса.

– Специалист высшей пробы, а не понимаешь, что суд от тебя чистосердечного признания ждёт, поверь, лишь признание приговор смягчает!

Семён вхолостую истратил взрывной запал, зашептал Соснину в ухо. – Виноват, виноват. Нет, юридически я чист, и ты… Но мы виноваты в том, что терпим их, терпим… они помыкают нами, ноги вытирают…

– Однако мы отвлеклись на эмоции Семёна Вульфовича, сбились на перепалку, – снова ухватил бразды правления Филозов, – теперь давайте…

Ветер гнул упругие кусты, купальщица, держась за ветку, опасливо ступала в цинковую волну.

– По главным вопросам ясность достигнута, – чеканил в гробовой тишине Филозов, – необоснованное прочностными и функциональными требованиями расположение оконного проёма в торцевой стене башни ослабило её конструктивный контур, хотя формально сохранялась нормативная жёсткость. Однако с учётом вопиющего обрушения никто нам не дозволит быть формалистами – из-за злощастного окна контур терял, говоря грубо, открытым текстом, дуракоустойчивость, и потеря эта при реальном, а, увы, не желаемом для всех нас протекании стройпотока угрожала… К сожалению, и отпускная прочность бетона, как, впрочем, и раствора в платформенных швах, по причине нехватки, прошу прощения, той же дуракоустойчивости были недостаточны, чтобы… Таковы предварительные, допускаю, спорные выводы следствия, но, повторю для непонятливых, – назидательно глянул на Соснина с Файервассером, – последнее слово останется за судом. А пока нам надлежит инженерно подготовиться к ускоренному усилению домов-угроз, ибо каверзные инженерные вопросы, на беду нашу от социально-болезненной проблемы вероятных расселений неотделимые, по закону подлости обязательно всплывут на процессе. Но – мыслию по древу не… Роман Романович, уложитесь в пять минут?

– Угу! – откликался Роман Романович и, не спеша, еле поводя меж губами кончиком языка, как если бы дали ему на доклад не пять минут, а часы, распутывал толстыми пальцами двойной узел, на который завязались тесёмки папочки, бубнил, – коли разборка домов-угроз, тем паче снос направленным взрывом, отвергались с порога, чтобы шума с пылью не поднимать, коли заказчики из важных кабинетов испугались социально-болезненной проблемы, обострившейся в юбилейный год, и на щадящее усиление любою ценой нацелились, то не худо всё же правдиво сказать, как цена кусается – по самым скромным прикидкам усиление потянет на порядочек больше народных средств, чем возведение новых башен.

Бухнул и – бух-бух-бух-бух – запрыгал по крыше мяч.

– Волевое политическое решение не обсуждается, – оборвал Филозов Познанского, – условия, технологию усиления обсудим. Файервассер отрешённо рисовал на бумажке коллективную виселицу; перекладина вознеслась в небо, в петлях – крохотные тёмные куколки; покорные повисли с вытянутыми шеями, непокорные, ерепенясь, затеяли предсмертную воздушную акробатику.

– Ладно, условия, – забубнил погромче Роман Романович, извлекая из папки схемы, – поскольку дома-угрозы по определению неустойчивы, обрушения ждать надо ежесекундно, главное условие – безопасность рабочих-ремонтников, которым поручат аварийные башни выправить, – вдобавок к знакомым уже эскизам Роман Романович медленно, словно нехотя, раскладывал, разглаживал пухлой ладонью новый, уточняюще-подробный, прямо-таки фантастичный чертёж: по ступенчатым развёрткам ползли с этажа на этаж гибкие, из гофрированного металла, туннели, скруглённые растушёвкой и протёртым резинкой блеском, по ним рабочие в белых комбинезонах, пусть и ползком, добирались к ждавшим усиления узлам. Однако не только внутри туннелей могли проползать рабочие – сама безразмерная упругая конструкция тоже умела ползать, пользуясь потайными шариками-колёсиками. Роман Романович специально показал на эскизах основные фазы движения: хвост подтягивался, у головы собирались кольца. – Б-будто н-на-х-нахохливает-ся! – дивился, как ребёнок, Фаддеевский; фрагментарные чертежи гибкой, словно живой, гармошки, её стыковых колец, вынесенные на небольшие форматки, пошли по рукам.

– Угу, прозрачные, наподобие зенитных фонарей, вставки из сверхпрочного закалённого стекла позволят рабочим, пока они будут пробираться на карачках по кривому туннелю, без электричества обходиться, – объяснял Роман Романович. Фофанова тряс сырой кашель, на лысине высыпала испарина. Фаддеевский дёргал узел галстука, кривя рот в вечной своей придурковатой полуулыбочке. Волейболистка бежала за катившимся к воде мячом; из-за кустов взблескивал осколок залива, и зацветал луг, розовая, со сметанно-белыми ягодицами купальщица, держась за ветку куста, пробовала ногою воду; и овальные, с перламутровой подкладкой, ракушки обозначали извилистую границу между сухим и мокрым песком.

– Леон Абрамович, одобряете? – запустил дискуссию Филозов.

– У меня как расчётчика возражений нет, – благоразумно поспешил выйти из игры Блюминг и склонил набок профиль, столь неестественно побледневший, что покраснелые белки глаз ярче, чем у кролика, загорелись; страх экспериментировал с кровеносными сосудами, пигментацией.

– Теперь, Филипп Феликсович, ваше просвещённое мнение.

Забегали под светлыми моргавшими ресницами голубоватые глазки. Теребя одной рукой бороду, другой пододвинул поближе чертёж Романа Романовича. – Эт-т-то в-высший п-пи-л-лотаж к-конст-т-труирования, но с-сие – не моя еп-пархия. Если же нужда б-будет в п-п-п-рограммном об-б-еспечении хит-т-троумной к-конструкции, то п-п-программку сообразим, на новейшей ЭВМ обсчитаем. Мы в-вообще-то н-н-навострились раскусывать б-большие с-с-статические с-с-с-системы, однако и т-такая ув-в-вёртливость нам вполне по зубам, в-в-ведём динамический алгоритм…

– Отлично, отлично! – хвалил Филозов. Оспинки на щеке Фофанова переполнялись потом, пятнисто-жёлтая лысина лоснилась подгнившей тыквой. Кончик языка Романа Романовича недвижимо застрял меж спёкшимися губами; как у мертвеца в метро.