Приключения сомнамбулы. Том 2 - Александр Товбин

– Правы, тысячу раз правы, что отказались от Манхеттена на Васильевском! – ликовал Влади, – небоскрёбы здесь были бы чужеродны, наш уникальный эксперимент с намывом и умеренной этажностью обязательно мир оценит, такого нигде не видывали, на песке – целый город!

Яхта резко накренилась – вот-вот зачерпнёт, плашмя плюхнет парусом.

И тотчас Влади отчаянно выбросился в закипавший вал с противоположного борта, удерживаемый тонюсеньким тросиком, вытянулся стрункой, спина повисла над пенным гребнем; уравновесил, выровнял «Бегущую…», спас.

Ещё не легче!

Увязая, дёрнулись, ещё раз…

– Килем царапаем! – заорал Влади; к круглым оконцам испуганно приникли члены комиссии, матрос покорно спрыгнул в воду и толкал, толкал крейсерскую яхту к фарватеру, пока не вытолкал.

Влади, довольный собой и выучкою подручного, дёрнул за верёвку, поменял угол главного паруса, молчун-матрос, вымокший до нитки, навалился на руль. Неслись над тёмной водой. Лучи, взрезая переменную облачность, затевали по курсу неистовую толчею бликов. За Сестрорецком набухал тёмно-зелёный мазок хвойного леса, на него накладывались треугольнички далёких парусов.

– Красотища! – завздыхал Влади, – написать бы, жаль, этюдник не захватил. И в окуляр кинокамеры глянул, застрекотал, обводя, и закричал, – правее, правее взять!

Повстречался чёрный тупорылый буксир-толкач с канареечно-жёлтой рубкой – за неимением баржи гнал перед собою вал пены. На волнах, оставленных за собой буксиром, беспомощно запрыгали яхта, соседний бакен. И захлёстываемая брызгами печальная панорама панически замоталась вверх-вниз, Соснин ждал: сейчас разорвётся непрочный панельный пояс, над мглистыми испарениями блеснёт купол.

И – вдруг – рытвинки на волнах от капель, вскипания ртути.

И – опять – нет дождя…

Гнусно-скрипуче кричали чайки; обессилев, падали, привычно клевали свои внезапные отражения, устало взлетали. А яхта…

Яхта ускорялась с лихими посвистами в снастях, но – сникал тот или этот парус, упрямец-ветер норовил завалить «Бегущую…» на бок, и Влади самоотверженно выбрасывался, повисал, выравнивал. И в изводящей аритмии уходила из-под ног палуба, проваливалась в разверзавшиеся под килем бездны, мало, что Соснина мутило, так ещё он, застрахованный карабином, интуитивно хватался из последних силёнок за поручень. Зато Влади с наслаждением купался в родной стихии: отрывисто командовал, менял галсы, предотвращая кораблекрушение, орал что-то в мегафон и с шиком обрезал корму могучего контейнеровоза, на котором, будто на «Летучем Голландце», не было ни души, на верхотуре лишь потеряно вертелся радар.

Чуть в сторонке – редкие махровые кустики по границам морского канала. Двое рыбаков в ботфортах стояли по колени в воде у его края, ковырялись в моторе лодки. Влади, верный морской традиции, громогласно предложил помощь, один из рыбаков отмахнулся, мол, сами управимся, другой взялся откупоривать поллитровку… и све-ежий в-е-ет-е-е-е-р… – накатывал сзади музыкально-хоровой вал, и – влево, круто влево! – панически заорал Влади; яхту шумно нагонял прогулочный пароход с оркестром и экскурсантами, толпившимися на палубах, – свешивались с перил, фотографировали, кто-то кинокамеру нацеливал, такую же, как у Влади. И пели, пели дурными пьяными голосами под духовые трубы – жила-а-а бы страна-а-а родная-я и нету-у других забо-о-т, и све-е-жий ветер… и сердцу-у тревожно-о в груди-и-и, и вновь продолжа-а-а-е-тся бой… После революционного захлёба, удаляясь, про космонавтов яро заголосили: земля в иллюминаторе, земля в иллюминаторе… И опять одолевали скрипы мачт, всплески, мокрое хлюпанье паруса. Нудно жужжал флюгер. Печёнки-селезёнки, кишки слипались, упав на дно таза.

– Давно надо было вестибулярный аппарат чинить! – поучал Влади и сигналил флажком сиротливо шнырявшей яхточке с одиноким смельчаком у руля, и восклицал, хитро прищуриваясь, дабы не замечать спазматических мук Соснина, – вот бы этюд написать, да-а-а! И, мечтательно качая головой, пялился на влажную воздушную обесцвеченность бликующих колебаний. – Глотнёшь? Коньяк помогает, проверено! – разжалобился, принялся отвинчивать фляжку. Куда там! – вспучивала тошнотворная пустота, слабеющему воображению мерещились ломтик лимона, кровать на твёрдом полу, а ведь ещё плыть и плыть; чудилось, болтались на месте, морской фасад захлёстывали, лениво вспениваясь, коричневатые, в радужных язвочках нефти, волны.

Ещё с час болтанки. Обогнули плавучую платформу с едко дымившим копром, на ней наводился на невидимый репер теодолит, суетились фигурки в грязных спецовках, жёлтых, оранжевых и красных касках.

– Молодцы, пробные сваи бьют! Внимание, знаменательный момент, пересекаем трассу дамбы, – восторгался Влади и снимал, снимал, стрекоча, – скоро заслон наводнениям поставим навечно!

От проржавелой землечерпалки расползалась по воде песочно-мутная кляксища, из которой вырастал невразумительный кусок насыпи с картинно наклонившими кузова самосвалами, и темнел вожделенный форт, теперь уж рукой подать… Волны месили у насыпи коричневые помои, деловито подмешивали тину, водоросли к испражнениям города. – Там, на Белой мели, – вытягивал руку Влади, – заложены очистные сооружения, крупнейшие в Европе.

Всё ближе и ближе болтался, вырастая, тёмный обломок тверди; к круглым стёклышкам прилипли Фаддеевский с Файервассером, разделённые профилем Блюминга.

Влади уверенно вёл парусник к молу из гранитных, взблескивавших мокрыми боками серо-лиловых глыб. Меж окатанных и угрожающе-острых, как доисторические топорища, камней виднелись осока и камыши, раскоряченный куст, мечтающий превратиться в иву; обозначились мокрые песочные пляжики, почти что неотличимые по цвету от мутных волн в плевках пены. Заклубилось одинокое дерево – такое обычно высаживают на подрамник, озеленяя перспективу. В перспективе, коли зашла о ней речь, взбаламученная вода под наскоками ветерка дробилась, ублажая сетчатку бледными сиреневатыми бликами, готовыми слиться, словно на акварелях Владилена Тимофеевича, у пустынного горизонта с небом, но именно там, сгущая мягкую рыжеватую мглистость между стихиями, оседали выхлопные газы белых, с блестящими спинами, заострённых чудовищ, которые с урчанием летели над заливом в фонтанный парк.

Из каюты, притворно кряхтя, охая, вылезал Файервассер.

Вдруг чёртики запрыгали в глазках. – Нас, господа хорошие, пикник ждёт? – Файервассер, игриво приложив козырьком к бровям руку, заинтересованно озирался, – бутылки, надеюсь, слуги народа удосужились охладить в воде?

Влади строгим взглядом отрезвил шутника, проследил за тем, как матрос обмотал причальной верёвкой забитый между валунами железный штырь. Пропустив на нос Файервасера, Фаддеевский осторожно балансируя, боясь оскользнуться, ступал по шаткой палубе, рассуждал бог весть о чём с самим собой, саркастически кривя губы, улыбаясь… бледному Блюмингу было не до шуток, улыбок, будто бы его в этот форт привезли на казнь… Роман Романович тяжело скакнул на мокрый песок, за ним – Соснин. Последним судно покидал капитан.

Берег окаймляли тина, болотная слизь.

Под ногами захрустели удлинённые ракушки с перламутровою изнанкой. Редкие прошлогодние камыши, проткнувшие свежезелёную поросль, покачивали выщербленными метёлками; от камней несло сырой затхлостью.

Остров был обитаем.

За горбатым мыском сражались волейболисты – смачные шлепки-удары, смех; взлетал мяч над зарослями. Из прибрежных кустов торчали усами удочки, вились дымки.

Нагоняя тоску, перешёптывались кусты ольхи, судя по ароматам служившие туристам и рыбакам уборной. Глинистая тропинка взбиралась по склону меж замшелых гранитных блоков к заслонявшей добрую половину Кронштадта хижине Робинзона – сколоченной из чего попало халабуде, накрытой полотнищами неряшливо свисавшего рубероида. К шумному изумлению мореходов у халабуды их поджидал, судя по всему, с тайным заданием загодя сюда заброшенный Фофанов. Вид его поражал странным смешением смущения и бравады. На нём были высокие сапоги, свитер грубой вязки и пробковая, как и на приплывших, жилетка.

Филозов, не расставшийся ещё с героической пластикой морского волка, упивался загадочностью замышленного, торжествовал – у него всякий День Здоровья оборачивался сюрпризом.

Ещё на подходе к халабуде, эдакой голубятне, вкопанной в землю, загомонили. – Что это? Что?!