Дневники Фаулз - Джон Фаулз

9 ноября

Сегодня еду в Эшридж. Меня это радует; я гораздо меньше волнуюсь, чем обычно, когда приступаю к новой работе. Почему? Взрослею. Чувствую себя гораздо увереннее, не ощущаю угрозы; Эшридж может закрепить во мне новое состояние. Частично это связано с Э. — с тем, что я добился ее, наш роман неизбежно повысил мою самооценку. Высвободил мужское начало. Да и книга о Греции почти закончена. Не последнюю роль сыграла и новая философия — экзистенциализм, она вызревала во мне с тех пор, как я уехал в Грецию, но только сейчас я ощутил ее как побудительную силу. Идеи могут бродить в тебе годами, прежде чем принесут плоды, — так друзья могут в один прекрасный день влюбиться друг в друга. Понять это помогла мне книга Э.Л. Алена «Экзистенциализм изнутри»[464]. Ясная, хотя написана с позиций христианина. Когда я ее читал, многое из того, о чем сам недавно думал, выстроилось в законченную систему; особенно близко мне представление де Бовуар и Камю о человеке как о существе, способном победить абсурдность существования. К их выводам я пришел самостоятельно[465].

16 ноября

Уже неделю в Эшридже; четыре дня свободен, потом трехдневный курс. Ощущения переменчивы — то скука, отвращение, го эмоциональный подъем. Огромный псевдоготический особняк, лужайки, кустарники, типовой дом, где я живу, никакой городской суеты. Чувствую, что изменился внешне, вернулся к прежнему облику. Выпускник привилегированной школы, морской офицер; это противно, но нужно соответствовать.

Я уже забыл, что значит стоять перед толпой, читать лекцию в большой аудитории, притворяться, работать, думать при всех. Здесь все время играешь роль, никогда не бываешь собой, как либерал в коммунистической стране. Правда, я больше похож на коммуниста в стране консерваторов. Или, точнее, на экзистенциалиста, затесавшегося в консервативный стан. Похоже, здесь никто не понимает, кто я на самом деле.

Больше всего общаюсь с Джоном Кроссом. Вот кто идеальный кандидат для работы в Эшридже — бесполый, полон bonhomie[466] и чувства долга, в чем-то серьезен, в чем-то циничен. Наивный, но образованный. Носит очки, робкий, однако при необходимости может продемонстрировать joie de vivre[467] в духе заправского туриста. Устраивает танцы, может заставить людей смеяться, подбадривает их. Человек, нашедший свое место в жизни. Я невысокого мнения о нем, но симпатию он у меня вызывает. Есть в нем некоторая чопорность, она, однако, не раздражает, и простительные грешки (после двух бокалов сидра и джина с апельсиновым соком он пьянеет и употребляет нецензурные выражения), которые являются обратной стороной все той же чопорности.

Лоренс Саттон, заведующий учебной частью, массивный, угрюмый человек лет шестидесяти, его можно назвать одной из бесконечных помех на пути прогресса.

Коротышка адмирал, живой, как бойкая, проворная птичка, но голос у него низкий, манеры уверенного в себе человека, во всем облике ощущаются властность и недюжинный ум; его положение слишком высокое, чтобы он мог общаться со мной на равных. Я для него тот, кем был когда-то в прошлом, — младший офицер. Теперь, обладая Э., я готов к общению с мужчинами на более высоком уровне. Не считаю себя ниже их в сексуальном плане, да и во многих других случаях я им не ровня, а несколько выше. Нужно отыскать эквивалент Э. в жизни — написать книги, добиться успеха. Нельзя продвигаться вперед, не имея кредита в банке знаменитостей.

Жена адмирала — крупная британская женщина с лицом кирпичного цвета, ее вес сто килограммов при росте метр восемьдесят; когда она идет, то напоминает океанский лайнер, входящий в док. Я называю ее динозавром из-за громадного тела и крошечного мозга. Поразительно глупа; это легко объясняется: среди ее предков несколько поколений морских офицеров.

Однорукий капитан Гордон, добродушный, суетливый, как белка, робкий, стремящийся всем угодить, легко отказывающийся от своих претензий.

Хейзел, одна из молодых преподавательниц. Англичанка до мозга костей, хорошенькая, проворная, стройная, источающая сексуальность, хотя секс ничего для нее не значит. Боже, до чего же англичанки стремятся быть бесполыми! Живая, легко заводится в разговоре — в ней есть нечто от девочки-скаута и хоккейного форварда в сочетании с интеллектуальной изощренностью выпускницы Оксфорда. Над этим надо подумать; полагаю, тут кроется особое очарование англичанки: она замечательно красива, но ее сердце надо растопить, смягчить, раскрепостить. Что-то вроде восхитительного механизма, который хочется привести в действие.

Многие девушки здесь относятся к этому типу — хорошенькие и холодные, такими они стали в результате удушающих условностей, в которых их воспитывали. Сейчас, в 1953 году, они свободнее говорят о сексе, но с детства заложенное отрицательное отношение к нему по-прежнему ощущается.

23 ноября

Наконец-то положение Э. обретает некоторую определенность. Несколько дней назад она написала резкое письмо R, который до этого прислал ей глупейшее послание в викторианском духе: любящий муж ждет, что она вспомнит о долге и станет такой, как прежде. Теперь же он пишет, что его достаточно «унижали», и настаивает на немедленном разводе. И требует возвращения Анны.

Он также сообщил, что незамедлительно едет в Бирмингем за дочерью. Но в последовавшей за этим телеграмме уже другое: его сестра не хочет брать ребенка, так что все меняется. Типичное для него необдуманное решение, которое тут же отменяется. Меня он обвиняет в «бесхарактерности»: ведь я не «предложил» жить втроем, вместе с Анной. И тут же категорично заявляет, что Анна должна остаться с ним: если Элизабет выберет меня, он не отдаст ей ребенка. Он ведет себя дико, непоследовательно, непонятно.

Я отправился в Оксфорд, остановился у Портеров. Туда же приехала Э. — в черном, очень красивая, как мне показалось; молчаливая, уравновешенная и, думаю, более счастливая. Мы провели вместе всего несколько часов — пылкие объятия под мостком у канала рядом с вокзалом; удивительная близость — как близки мы бываем временами! Существует ли более надежный критерий любви? Близость и отчаяние — сексуальное двойничество в страдании. Я мечтал провести с ней ночь. Э. живет во мне, постоянно волнует. Истинная реальность для нее там; она не притворяется, что уважает мое внешнее «я», навязанное условностями, — оно не перестает преследовать меня. Я абсолютно уверен, что хочу с ней жить, не сомневаюсь, что мы созданы друг для друга, и не должен допустить, чтобы нам помешали. В том числе и моя работа в этом бесцветном учебном заведении.