Полуночные поцелуи - Жанин Бенедикт

Я больше не могу смотреть на него, поэтому поворачиваюсь лицом к Джулиану. Как бы я ни старалась представить, что мог бы сказать мой младший брат в этот момент, ничего не приходит на ум. Даже я с трудом придумываю, что сказать, и только выдумываю обвинения.

— Итак, ты относился ко всем своим игрокам так же, как относился к нему… Зачем? Посмотреть, не покончит ли кто-нибудь случайно и с собой тоже? Тогда бы ты остановился? Это полный пиздец, тебе не кажется?

Папа непреклонно качает головой, прежде чем я заканчиваю говорить. Он сглатывает снова и снова, и все равно его слова выходят хриплыми, хрипловатыми от эмоций. Слеза скатывается из уголка его глаза.

— Это не просто. Я… — он прочищает горло. Когда он снова заговаривает, его голос звучит тихо и совсем не похоже на того ужасающего человека, который угрожал покончить с жизнью врачу, если он снова не реанимирует моего брата. — Я так обошелся со своим собственным сыном, и что потом? Я должен относиться ко всем остальным лучше, когда он единственный, кто действительно это заслужил? — Он снова качает головой. — Нет. Я не мог этого сделать. Нет.

— Две ошибки не делают одно правильным, — наши роли поменялись местами. Теперь я та, кто преподает ему урок.

— Я знаю это. Я знаю. Но как мне, по-твоему, жить с самим собой, а? Как я существую, зная, что являюсь источником стольких страданий? — он поворачивается, чтобы посмотреть на меня. У него красные глаза. Я не видела его таким опустошенным с тех пор, как… Ну, начиная с Джулиана.

Больно видеть, как кто-то настолько сильный опускается до такого, осознавать, что он притворялся сильным. Что в глубине души он считает себя никем, что заставляет его вести себя так, как будто он ничего не заслуживает. Из-за этого его трудно жалеть.

Трудно, но не невозможно.

Его логика не имеет для меня смысла. Я не могу пройти по пути, который он создал, из точки А в точку Б. Если бы я знала о неизбежных последствиях своих действий, если бы я знала, что последствия причинят боль не только мне, но и другому человеку, я бы этого не делала. Я бы воздержалась или, по крайней мере, попыталась.

— Ты мог бы быть добрее, — бормочу я. Дело не только в Джулиане или его игроках. Это также касается меня.

— Я мог бы. Должен был. И когда я был моложе, я снова и снова говорил себе, что я не буду таким, как мой отец, что я буду другим. Снова и снова я говорил это, а потом я вырос, и, не задумываясь, может быть, это произошло потому, что я не думал, я стал таким же, как он.

Трудно представить джедая жестоким. Но опять же, трудно представить моего отца в роли сына на месте Джулиана.

— Я не собираюсь быть такой, как ты, — яростно шепчу я, это заявление действует, как мольба к судьбе сделать это правдой.

Папа смотрит на меня с той же свирепой решимостью, что и у меня.

— Я надеюсь, что это не так, — наступает долгое молчание, прежде чем он заговаривает снова.

— Грета, — мягко начинает он, поворачиваясь, чтобы посмотреть на меня.

Я упрямо смотрю вперед.

— Я не могу изменить прошлое. Я сожалею об этом, но я не могу… Я не могу избавиться от того, что я сделал, и я не могу изменить себя в одночасье. Но я хочу, чтобы вы знали, что я постараюсь быть лучше. Мне следовало измениться с Джулианом, и я этого не сделал, но теперь я могу. Я постараюсь.

Я закрываю глаза, чтобы не закатить их заметно.

— Я хочу быть отцом, которого ты можешь хвалить за его спиной, когда его нет рядом, а не придурком, которого ты описываешь всякий раз, когда меня нет рядом.

Говорит ли он эту последнюю часть для того, чтобы обвинить меня или для того, чтобы обвинить меня в том, что я открыла свои чувства Отису, те самые чувства, которые были брошены ему в лицо, я не знаю. Все, что я знаю, это то, что он сказал это, показал это миру, признав свои ошибки так, как я никогда раньше не видела. И всю оставшуюся жизнь, если я увижу, что он поступает наоборот, я буду помнить этот момент и ненавидеть его за это немного больше.

— Хорошо.

— Я обещаю тебе, мой котенок, — он, кажется, недоволен моим ответом.

Я корчу гримасу.

— Я бы предпочла, чтобы ты не обещал. Мне больше не нужно разочаровываться.

Папа вздрагивает от моей прямоты, но остается невозмутимым.

— Я обещаю.

Я молча киваю. Я не доверяю себе, чтобы говорить. Момент кажется хрупким. Не каждый день мой папа бывает уязвим рядом со мной. На самом деле, в последний раз он говорил так эмоционально во время консультации по семейному горю, и даже тогда маме пришлось выбивать из него эмоции, вдохновляя психотерапевта предложить семейную терапию.

В этом мы похожи, папа и я.

— Итак, как… как мне это сделать? — спрашивает он, указывая рукой на надгробие.

— Сделать что?

— То, что ты здесь делаешь. С Джулианом.

Моя поза расслабляется, и я опускаю ноги, чтобы сесть, скрестив их.

— Что ты имеешь в виду? Ты просто поговори с ним, — я не упоминаю, что Джулиан отвечает мне взаимностью.

— Типа, разговор?

Я утвердительно киваю, и папа выглядит еще более озадаченным.

— Разве ты не отдаешь дань уважения?

— Я имею в виду, да, ты сделай это первым. А потом ты просто… — я жестом указываю между собой и могилой, — разговариваешь, о чем угодно.

— О чем угодно?

Еще один кивок.

Он вдумчиво относится к этому понятию.

— Все, что угодно, — через мгновение он начинает. Сначала он говорит о том, что скучает по нему, завидует тому, что Джулиан вознесся на небеса. Папа тоже хотел бы посмотреть на своего сына. Однако он довольствуется фотографиями и счастливыми воспоминаниями.

Далее он рассказывает о футболе, который он ласково называет «другим футболом», и сетует на то, сколько денег он потерял на неудачных ставках во время Премьер-лиги в этом году. Он сообщает Джулиану, что его любимая команда, «Арсенал», преуспевает в этом году, к большому огорчению отца. Он продолжает и продолжает, перескакивая с одной темы на другую, ему так много нужно сказать после того, как он никогда не делал этого раньше.

Меня это забавляет. Я никогда не слышала, чтобы папа был таким болтливым. Он не делает