Полуночные поцелуи - Жанин Бенедикт

к этой идее. На данный момент я сломлен, и Ма это знает, и ей невыносимо это видеть.

— Поговори со мной, — командует она, властная в своем сострадании, когда я не сразу заговариваю.

Желчь подступает к моему горлу. Я на мгновение закрываю глаза, и все то, что я хотел бы сказать — все то, что я думал сказать только после того, как все это случилось, вырывается из меня. Я рассказываю ей все, что произошло, начиная с того момента, как я проснулся в тот ужасный день, и заканчивая трогательным признанием в любви, которое я сделал перед уходом Греты, потому что худшее, что она могла сказать, было «нет». И я говорю ей, что случилось самое худшее.

Мама не перебивает, что действительно нехарактерно для нее, но, возможно, она чувствует, что в этой ситуации все по-другому. До сегодняшнего дня самая напряженная дискуссия, в которой мы когда-либо участвовали, касалась моей сексуальной ориентации, и даже тогда это едва ли можно было назвать разговором. Это было скорее неловкое признание, которое меня удивило, учитывая ее сильные религиозные убеждения и соглашение никогда не рассказывать дедушке.

— И все это произошло из-за того, что мы не смогли попасть на твою игру? — наконец говорит она, когда мои слова умолкают. Я говорил так долго, что она присела на кровать, пока я расхаживал перед ней.

— Не только из-за этого, — мягко возражаю я. — Но, наверное, мне было немного грустно, что вас, ребята, там не было. Это была важная игра, и… Я знаю, что ты работала. Я просто… Я действительно хочу, чтобы вы, ребята, были там.

Мама хмурится и заламывает пальцы.

— Моя любовь, я не понимала…

Я прервал ее.

— Не переживай за меня. Я… это не должно было иметь значения, были вы там или нет. Мне не следовало делать то, что я сделал.

Это то, что я должен был сказать Грете. Мне не следовало делать то, что я сделал. Это оно. Может быть, тогда я не был бы так несчастен.

— Но все же. Я должна была… — мама проводит рукой по волосам и громко выдыхает. — Я должна была прийти. Мне следовало уйти с работы. Но, наверное, я думала, что ты никогда не нуждался во мне, сынок. Ты всегда все делал сам, и я не думала… — она встает и смотрит на меня с раскаянием. — Если бы я знала, как это важно для тебя, я бы пришла. Ты мне веришь? Ты знаешь, что я была бы рядом с тобой.

— Я хочу. — Я не уверен, что хочу, но часть меня жаждет, чтобы это было правдой.

— Хорошо, потому что я наблюдала на работе. Я заставила их включить игру на каждом этаже. — Она обхватывает мое лицо обеими руками. — И я знаю, что сейчас у вас с тренером плохи дела, но все будет лучше, как только ты вернешься.

— Я не думаю, что это сработает, — на самом деле, чем больше я думаю о том, что я сказал, о том, как я причинил ему боль, тем больше я уверен, что я ничего не могу сделать, чтобы все стало лучше.

— Правда. Послушай, я прожила долгую жизнь, — затем она делает паузу, немного недовольная. — Не такую долгую, так как я молода, но достаточно долго, чтобы знать, что ты можешь далеко продвинуться в жизни, если извинишься и признаешь свою ошибку.

Я сжимаю переносицу, сводя брови вместе.

— Я пытался.

— Попробуй еще.

— Но…

— Папи, это не должно быть легко. Жизнь нелегка. Ты это знаешь, — она отпускает мое лицо и тяжело вздыхает. — Ты знаешь это больше, чем кто-либо другой. Я бы хотела, чтобы ты этого не знал, но ты знаешь.

Я ничего не говорю, уделяя минуту обдумыванию ее совета.

— И я также думаю, — ее лицо искажается в неуверенности, — тебе следует сходить к психотерапевту.

— Ты называешь меня сумасшедшим?

Мама закатывает глаза и смотрит на меня, качая головой. Ей не нравится эта шутка.

— Не пойми меня неправильно. Это просто… Со всем, что ты мне только что рассказал… Я и не подозревала, что в тебе есть такие уродливые чувства. Это нехорошо. Это вредно для здоровья. Обычно ты такой добрый. Такой милый.

— Только когда это легко, — шепчу я. Это то, чему я научился, проводя ночи, глядя в космос. Тренер был в чем-то прав. Когда мне становится трудно, когда я испытываю дискомфорт или чувствую себя не слишком хорошо, я нехороший человек. И это делает меня плохим человеком, и точка.

— Да, бедняжка. Я даже не осознавала этого, — из уголка правого глаза мамы скатывается слеза. Я не знаю, вызвано ли это разочарованием от осознания того, что ее сын не такой, каким, как она думала, она его вырастила, или потому, что она действительно чувствует себя плохо. И я не спрашиваю, боясь ответа. — Мы отведем тебя к психотерапевту, хорошо? Чтобы решить эти проблемы. Тебе следовало поехать, когда ты был моложе, но мы не могли себе этого позволить.

— А теперь мы можем? Давай, ма, ты только что сказала мне, что даже не можешь прийти посмотреть мою игру, потому что у нас туго с деньгами.

— Я заставлю это сработать, — она полна решимости, ее это не смущает. — Я серьезно. Ты идешь на терапию, и это окончательно.

— Везучий ублюдок. Я хочу пойти на терапию. Я так же облажалась, — жалуется приглушенный голос Кати с другой стороны стены, эффективно прерывая наш очень серьезный момент.

— Заткнись! Они услышат тебя, идиотка, — говорит Моника. Раздается пощечина, затем визг, и вот так две мои сестры приступают к поединку. Мама выходит из моей комнаты, чтобы разобраться с ситуацией. Я сижу один, чтобы поразмышлять о своей собственной.

* * *

Мама находит психотерапевта в Миссисипи. Моя первая встреча назначена на четверг, когда мы с Хериком возвращаемся. Психотерапевт дорогой и недоступный, но каждый раз, когда я пытаюсь упомянуть о расходах, мама начинает петь «Бибиди Бобиди Бум». Она боится, что я сбегу, и заходит так далеко, что звонит Херику, чтобы убедиться, что я приду на первый сеанс.

На время зимних каникул я возвращаюсь к отчасти нормальной жизни. Я не извиняюсь за свое поведение перед своей семьей, но массаж ног, который я предлагаю им сделать, говорит сам за себя. Как я и обещал Монике несколько месяцев назад, мы с Катей приглашаем ее куда-нибудь и позволяем ей веселиться сколько душе угодно. Это хорошее время, потому что мы все танцуем и смеемся над самыми глупыми вещами, и мы не спорим,