Необратимость - Челли Сент-Клер

Но на лужайке перед домом уже висит табличка «Сдается в аренду», а эта надпись — как пара металлических щипцов, сжимающих мое сердце.

Тяжело сглотнув, я глушу двигатель и выбираюсь из машины. Не знаю, чего я жду от сегодняшнего дня. С тех пор как пять месяцев назад все рухнуло на подиуме в Сан-Франциско, я видела Эллисон всего один раз, и это было далеко не сердечное воссоединение. Похороны Джаспера прошли как в тумане. Она была так убита горем, что я осталась в стороне, позволив себе лишь мимолетно обнять бывшую лучшую подругу — но так крепко, что я до сих пор чувствую эти объятия, когда закрываю глаза и задерживаю дыхание.

Я ушла рано, планируя связаться с ней, когда пыль уляжется, но меня встретило радиомолчание.

В конце концов на связь вышла ее мать, сообщив, что Эллисон уехала в Южную Африку, чтобы пожить у своей тети, пока восстанавливается и разбирается с последствиями нашего общего ада.

Понятно. Я знаю, каково это — хотеть спрятаться.

Я также знаю, что бегство — это лишь повязка на рану, которая продолжает кровоточить. Рано или поздно все просачивается наружу, заставляя тебя встретиться с болью лицом к лицу.

Я иду к ее оливково-зеленой двери, и каждый шаг дается мне тяжелее предыдущего. Только что посаженные цветы вдоль дорожки кажутся яркими, почти вызывающими на фоне всего, что осталось недосказанным между нами. Я не готовилась к этому разговору и теперь жалею об этом. Раньше слова так легко лились между нами, но теперь они словно застревают где-то между ребрами и горлом. Подняв руку, чтобы постучать, я замираю на мгновение, прежде чем прикоснуться костяшками пальцев к дереву.

Дверь со скрипом открывается, и вот она.

Эллисон стоит в дверном проеме, ее рыжие волосы собраны на затылке в свободный хвост. Под глазами залегли тени, и она пытается улыбнуться, но не получается. Она будто стала меньше, как будто мир давит на нее со всех сторон.

Ее взгляд встречается с моим.

— Ты пришла, — говорит она мягко, почти недоверчиво.

Я киваю, стараясь говорить спокойно.

— Конечно, пришла.

Напряжение между нами гудит, как невидимая проволока, натянутая до предела и готовая лопнуть. Но впервые после похорон мы стоим лицом к лицу.

Это начало.

Прежде чем тишина становится удушающей, я делаю шаг вперед, потому что не собираюсь позволять ей разрастаться.

— Могу я войти?

Она моргает раз, два. Затем она распахивает дверь пошире и отступает в сторону.

— Да… да, входи. Пожалуйста.

В гостиной повсюду разбросаны картонные коробки, они громоздятся на столешницах и обеденных стульях. Мои шаги гулко разносятся по почти пустому помещению, а взгляд останавливается на жемчужно-белом диване и примыкающем к нему столике. На меня смотрит фотография в рамке — Джаспер и Эллисон улыбаются на залитом солнцем пирсе, их лица прижаты друг к другу. Ее волосы блестят и переливаются, а его рука покровительственно лежит у нее на плече.

Они выглядят счастливыми. Чистыми. Как будто мир еще не показал им свои зубы.

От этой картины я застываю на месте.

Я смотрю на коробки, каждая из которых помечена аккуратным черным маркером — кухня, книги, спальня — все это части жизни, которую она пытается собрать по кусочкам.

— Извини за беспорядок, — говорит Эллисон, отходя в сторону. Она вытирает руки о джинсы, натянуто улыбается, переводя взгляд на фотографию на журнальном столике. — Арендаторы въезжают в дом первого мая, и нам еще многое предстоит сделать. Наверное, мы могли бы встретиться в кафе или еще где-нибудь, но…

— Мне так жаль. — Мои глаза наполняются слезами, от эмоций перехватывает горло. — Это прекрасный дом.

— Да, — выдыхает она, на мгновение замешкавшись. Эти слова трудно, так трудно произнести. — Кто-то будет здесь счастлив.

Я смахиваю набежавшую слезу.

— А где твои собаки?

— Они побудут с моей мамой, пока я собираю вещи. Так проще уладить все дела.

— Ты переезжаешь к ней?

Легкий кивок.

— На некоторое время, во всяком случае. Мне нужно встать на ноги, а ипотека здесь оказалась слишком большой, чтобы покрыть ее на мою зарплату в банке. Я подумываю о том, чтобы найти что-нибудь подешевле. Не могу представить себе, как можно опуститься до еще одной квартиры. Собакам нужен двор, чтобы бегать, а я просто… — Ее глаза затуманиваются, по лицу пробегает боль. — Со мной все будет в порядке. Восстановление требует времени, ты же знаешь?

— Ты знаешь, что да. — Я подхожу ближе, перекидывая свои длинные волосы через плечо. — Если тебе нужна помощь с переездом, я могу прилететь в любое время. Я сама сейчас в процессе переезда. Мы купили дом, требующий ремонта, примерно в часе езды к востоку от Сан-Франциско.

— Мы?

— Да. — Прочистив горло, я прикусываю щеку. — Айзек. Он…

Все.

Но я не могу произнести это слово — не хочется говорить о своем «всем», когда Эллисон собирает разбитые останки своего «всего».

— Он — мужчина, с которым я встречаюсь, — заканчиваю я, отводя глаза. — Мы познакомились… в плену.

Ее глаза вспыхивают.

— Ого.

— Не совсем начало волшебной сказки, но все… хорошо. Действительно хорошо. — Я жду, что она вздрогнет, отступит, замкнется в себе и застынет. Часть меня испытывает необходимость извиниться или хотя бы смягчить остроту моего неуместного признания. — Я имею в виду, мы вроде как…

— Я так рада за тебя, Эв.

Мои глаза снова наполняются слезами. Ее слова звучат искренне, а на губах расцветает улыбка, сияющая, настоящая и честная. Я бросаю еще один взгляд на фотографию, ощущая, как чувство вины и облегчения борются в моей груди.

— Ты не одинока, — шепчу я, слова выходят дрожащими, но подлинными. Мой взгляд возвращается к ней. Сердце колотится, я тянусь к ее руке, переплетая наши пальцы. — Я здесь ради тебя.

Ее нижняя губа дрожит, когда она сжимает мою руку в ответ.

— Я тоже никогда не хотела, чтобы ты оставалась одна. Боже, я пыталась, я так старалась дотянуться до тебя, быть рядом, когда …

— Я знаю, — хриплю я, и слезы начинают литься потоком. — Я не была готова.

Вот почему это так болезненно.

Никто не был готов, никто не ожидал такого. Это выходит за рамки извинений и поверхностного напряжения. Мы уже не те же самые люди.

И все же… это так.

Я думаю о том, что однажды сказала мне Куини:

— Одни люди растут, другие регрессируют. Когда растут, они становятся лучшей версией того, кем они уже являются. А когда регрессируют, это значит, что они слишком напуганы, чтобы