Башня шутов - Анджей Сапковский

– Другие тоже к вам присматриваются, – сказала рыжеволосая. – Поэтому, чтобы избежать дальнейших инцидентов, вам надобно, как говорится, предстать перед доминой.[398] Тогда-то уж никто не осмелится к вам приставать. Идемте со мной. На вершину.

– Можно ли, – откашлялся Рейневан, – рассчитывать на то, что это безопасно?

Рыжеволосая обернулась, уставилась на него зеленым глазом.

– Немного запоздалые опасения, – процедила она. – Осторожничать надо было, когда вы натирались мазью и усаживались на скамью. Мне не хотелось бы, дорогой конфратр, быть излишне догадливой, но я даже при первой встрече поняла, что ты из тех, которые вечно лезут не в свое дело и впутываются во что непотребно. Но, как сказано, это не мое дело. А грозит ли вам что-либо со стороны домины? Все зависит от того, что таится в ваших сердцах. Если это злоба и предательство…

– Нет, – возразил он, как только она замолчала. – Уверяю.

– Ну, тогда, – улыбнулась она, – тебе опасаться нечего. Идемте.

Они миновали костры, группы стоящих вокруг чародеек и других участников шабаша. Там что-то обсуждали, приветствовали, выпивали, поругивались. Кружки и чарки наполнялись из котлов и кадок; струился, перемешиваясь с дымом, приятный аромат сидра, грушевника и других конечных продуктов алкогольной перегонки. Ягна собиралась было свернуть туда, но рыжеволосая резко удержала ее.

На вершине Гороховой горы полыхала и гудела огнем огромная ватра[399], мириады искр огненными пчелами взметались в черное небо. Под вершиной располагалась котловинка, оканчивающаяся террасой. Там, под установленном на железной треноге котлом, горел костер поменьше, вокруг него маячили мерцающие силуэты. На склоне явно ожидали аудиенции несколько особ.

Они подошли ближе, настолько близко, что за вуалью вздымающегося над котлом пара туманные силуэты обернулись тремя женщинами, держащими украшенные лентами метлы и золотые серпы. Около котла крутился мужчина, очень бородатый и очень высокий. Еще более высоким он казался из-за меховой шапки с укрепленными на ней ветвистыми оленьими рогами. И была там, за огнем и испарениями, еще одна неподвижная темная фигура.

– Домина, – пояснила рыжеволосая, когда они заняли место в очереди ожидающих, – вероятнее всего, не спросит вас ни о чем, она не любопытна. Однако если спросит, то запомните: обращаться к ней следует, именуя доминой. Помните также, что на шабаше нет имен. Разве что между друзьями. Для всех других вы jojoza и bachelar.[400]

Перед ними была девушка с толстой, свисающей ниже пояса светлой косой. Хоть и очень красивая, она была калекой – хромала. Причем настолько характерно, что Рейневан сумел определить у нее врожденный вывих бедра. Она прошла мимо них, утирая слезы.

– Пялиться, – укоризненно бросила рыжеволосая, – невежливо, и здесь такое не одобряют. Пошли. Домина ждет.

Рейневан знал, что титул «домина» или «старуха» давался главной чародейке, руководящей полетом жрице шабаша. Поэтому, хотя в глубине души он думал увидеть женщину, лишь немного менее отвратную, нежели Шпренгерова, Крамерова и сопровождающие их уродины, и скорее всего существо в возрасте, мягко говоря, преклонном. Однако, чего он уж никак не ожидал, домина оказалась Медеей, Цирцеей, Эродиадой. Убийственно привлекательной, воплощением зрелой красоты. Высокая, статная, она всем видом вызывала уважение к себе, предчувствие и предвкушение силы. Высокий лоб украшал серебристым серпом блестящий рогатый месяц, с шеи на грудь свисал золотой крест анкх, crux ansata. Линия губ говорила о решительности, прямой нос вызывал в памяти Геру или Персефону с греческих ваз. Иссиня-черные волосы змеящимся каскадом ниспадали в божественном беспорядке на шею, волной струились с плеча, сливаясь чернотой с плащом. Выглядывающее из-под плаща платье переливалось в свете костра, играя уймой оттенков то белого, то меди, то пурпура.

В глазах домины таились мудрость, ночь и смерть.

Она разгадала его сразу.

– Толедо, – проговорила она, и голос ее был как ветер с гор. – Толедо и его благородная jojoza. Впервые среди нас? Приветствую. Рада видеть.

– Здравствуй, – поклонился Рейневан. Николетта сделала реверанс. – Здравствуй, домина.

– У вас есть ко мне просьбы? Вы просите заступничества.

– Они хотят, – проговорила стоявшая позади рыжеволосая, – лишь выразить уважение. Тебе, домина, и великой Тройственной.

– Принимаю. Идите с миром. Отмечайте Мабон. Восхваляйте имя Всематери.

– Magna Mater! Хвала ей! – повторил стоящий рядом с доминой бородач с украшенной оленьими рогами головой и ниспадающей на спину шкурой. – Эйя!

Огонь взвился вверх. Котел пыхнул паром.

На этот раз, когда они спускались по склону в седловину между вершинами, Ягна не дала себя удержать, незамедлительно направившись туда, откуда долетал самый сильный гул и доносился самый крепкий запах дистиллируемых напитков… Вскоре, добравшись до кадки, она уже поглощала сидр так, что только кадык ходил ходуном. Рыжеволосая не сдерживала ее и сама охотно приняла кувшинчик, который ей поднес ушастый космач, как близнец похожий на Ганса Майна Игеля, того, который месяц назад посетил на бивуаке Рейневана и Завишу Черного из Гарбова. Рейневан, принимая кубок, задумался над течением времени и всем тем, что это время изменило в его жизни. Сидр был крепкий, так что даже из носа потекло.

У рыжеволосой среди окружающих оказалось множество знакомых. И людей, и нелюдей. С ней сердечно здоровались майки, дриады, лиски и водницы, обменивались рукопожатиями и поцелуями полные румяные селянки. Чопорно и благовоспитанно кланялись женщины в расшитых золотом платьях и богатых накидках, с лицами частично прикрытыми масками из черного атласа. Обильно лился сидр, грушевик и сливовица. Кругом толкались и проталкивались, поэтому Рейневан обнял Николетту. «Здесь ей следовало бы носить маску, – подумал он. – Катажина, дочь Яна Биберштайна, хозяина Стольца, должна прикрывать лицо. Как и другие благородные дамы и девушки».

Выпивохи, отведав немного, занялись, естественно, сплетнями и обсуждением знакомых.

– Я видела ее наверху у домины, – глазами указала рыжеволосая на хромающую неподалеку калеку со светлой косой и лицом, опухшим от слез. – Что с ней?

– Обычное дело, обычная обида, – пожала плечами полная мельничиха, все еще там и тут оставляющая следы муки. – Впустую к домине ходила, напрасно просила. Выполнить ее просьбу домина отказалась. Велела положиться на время и судьбу.

– Знаю. Я сама когда-то просила.

– И что?

– Время, – рыжеволосая зловеще ощерилась, – сделало свое дело. А судьбе я малость подсобила.