Самая страшная книга 2014-2025 - Ирина Владимировна Скидневская

стены. Отойдя на приличное расстояние от «газовой камеры», Марко прокомментировал:

– В-вот это канонада!

– Как тромбон! – подтвердила Хана.

Хотелось, чтобы приключение не кончалось. Чтоб они выбрались из потайного лаза в Доме цветов или даже во чреве станции «Вуков споменик» и пошли есть мороженое. А завтра снова вернулись в шахту следить за блондинкой с дойками и пердящим дядькой.

– Х-Х-Хана, – прошептал Марко изменившимся голосом, – б-без тебя у м-меня не б-будет друзей.

– Ты дружишь с Младеном и Вуком, – возразила Хана.

– Они придурки.

– Ты тоже придурок, – Хана улыбнулась.

– З-знаешь…

Но она не узнала. Так и не узнала, что он пытался сказать этим своим странно взрослым голосом во мраке.

Перебивая на полуслове, залаяла собака. Не сговариваясь, Хана и Марко проползли мимо чьей-то темной ванной к чьей-то светлой кухне и, сгрудившись, увидели источник тявканья. Йоркширский терьер нарезал круги по линолеуму, истерично лая на вентиляцию.

– Он нас учуял! – шепнула Хана. – Хороший песик.

Терьер оскалился.

– Ты чего? – Женщина в махровом халате, с обмотанной полотенцем головой, вошла на кухню – Хана отпрянула. – Проголодался?

Терьер запрыгал, отрывисто гавкая, указывая кормилице на незваных гостей.

«Интересно, – подумала Хана восхищенно, – подними она голову, заметит нас за решеткой? А если заметит – завизжит? Потеряет сознание?».

Женщина насыпала в миску собачий корм.

Марко потормошил зазевавшуюся Хану. Стараясь не шуметь, они поползли по трубе.

– Я тут еще не б-был. В шестом п-подъезде.

Хана поразилась, как далеко они забрались.

– Ого! – сказал Марко.

Оконце, к которому они приблизились, было неярко освещено. Решетка отсутствовала. Сообразив, как сильно они рискуют, Хана прикусила язык и импульсивно дернула приятеля за рукав. Он просигналил глазами: все в порядке! Прополз на метр, позволяя Хане заглянуть в проем.

Дверь была отворена, и солнечный свет падал в коридор из кухни. Дно ванны покрывал слой чего-то черного. Веяло затхлостью, засорившейся канализацией, гниющими овощами. Приставив палец к губам, Марко включил фонарик и поводил лучом по ванне. В ней будто мылся нефтяник. Вязкая субстанция измарала эмалированную поверхность, на бортиках темнели потеки цвета смолы. Луч зацепил кафель, жирный, в отпечатках рук.

Марко деловито уполз к следующему световому квадрату. Хана, поглазев на лужу, отправилась за ним.

Решетки не было и здесь. Не было стола и холодильника, календарей, комнатных растений – всего того, чем люди украшают квартиры, чтобы отвлечься от угрюмых подростков во дворах и зловонных луж в подъезде. Осторожно высунув голову, Хана разглядела под собой мойку и газовую печь в саже.

– Тут никто не ж-живет, – констатировал Марко.

Обычная история. Счастливчики съезжали. Желающих приобрести жилье в неблагополучном районе становилось все меньше. Неблагополучным называла их район мама.

Марко сел, спустив ноги из шахтного отверстия в квартиру.

– Погоди! – воскликнула Хана. – А вдруг живут? Алкоголики или наркоманы…

– Да т-ты оглядись.

Она огляделась. Шторка издырявленной тряпкой стекала с карниза заодно с гирляндами паутины. Линолеум и подоконник припорошила пыль. На кухню явно месяцами никто не входил.

– Айда? – предложил Марко.

Хана сглотнула.

– Айда.

Это было круче, чем шпионить за соседями. Каждая клеточка Ханы трепетала от страха и наслаждения. Адреналин выпрыскивался в кровь, опьяняя, как вишни из наливки бабушки Сары, которые Хана съела тайком на Рождество. Марко катапультировался практически бесшумно. Подал Хане руку. Она оперлась кедом о мойку и приземлилась на пол. Хана и Марко стояли посреди чужой кухни, зачарованно озираясь.

Здесь царило запустение. Пыль напоминала пепел сотен выкуренных сигарет. Оконное стекло никогда не протирали. Между мойкой и печью валялось мусорное ведро с прилипшим к пластмассе картофельным очистком, а в паучьем коконе притулился взлохмаченный веник.

– П-приберемся, и можно жить. Обустроим штаб!

Хана вообразила, как они с Марко чаевничают, утомившись от генеральной уборки. А чтобы было интереснее и страшнее, вообразила, что в квартиру нежданно врывается риелтор в сопровождении потенциальных покупателей.

Из ванной тянуло гнилостным запашком. Обои отклеились, обнажилась белесая шпаклевка. Коридор, в точности как у Максимовичей, изгибался буквой «г». С потолка свисал огрызок провода.

– Мог бы найти штаб получше.

– И найду, – заверил Марко. – Это на п-п-первое в-в-в…

Он замолчал. Хана посмотрела на него, замершего столбом, а потом переместила взгляд туда, куда Марко таращился. В проем межкомнатных дверей.

Единственным предметом мебели в гостиной был стул. И на стуле, лицом к подросткам, сидел человек. Мужчина в серых штанах, сером пиджаке, с большими серыми руками, сложенными на серых коленях, с серыми волосами, торчащими над лобастой серой головой.

Хана ахнула.

Мужчина не шевельнулся. Его веки были опущены, а рот приоткрыт, и Хана видела ряд серых зубов. Одутловатое лицо будто припудрили цементной крошкой.

«Это пыль!» – поняла Хана. Мужчина порос пылью.

– Он ч-что? – от страха Хана стала заикаться, точно передразнивала приятеля. – Он не ж-живой?

Произнести «мертвый» не повернулся язык. Мужчина сидел, как примерный ученик на уроке, колено к колену, стопа к стопе. Ноги босые, серые, с омерзительно длинными ногтями. Хана подумала, эти ногти цокали бы об пол при ходьбе.

– Д-да, – выговорил Марко завороженно. – У-у-умер, и н-н-никто не з-з-знает.

– Надо сказать родителям.

– Н-нет. С-с-сделаем а-анонимный звонок.

Хана кивнула. Она не хотела смотреть на труп, но смотрела. Прежде она видела мертвых людей лишь вскользь: в гробах, выставленных у подъездов, окруженных старухами в траурной одежде.

Казалось, мужчина спит. Сколько ему? Моложе папы. Лет сорок пять.

Как-то Хана подслушала разговор взрослых. Папа рассказывал дяде Гордану про войну, про то, как в Банской краине его отряд проник в дом сепаратистов и нашел повесившегося македонца. «Никогда не забуду, как от него воняло и сколько там было мух», – сказал папа.

Хана втянула ноздрями воздух, но почувствовала только запах застоявшейся воды из ванной. И мухи не роились, как в ночных кошмарах, мучавших Хану после подслушанного папиного откровения.

Будто прочитав ее мысли, Марко спросил:

– П-почему он н-не разложился?

– Давай скорее уйдем, – сказала Хана.

Но еще минуту оба пялились на труп. И, наверное, оба думали о гипотетическом убийце – хотя на теле мужчины не было ран и это походило на естественную смерть – об убийце, который прячется где-то в недрах выморочной квартиры.

Не сговариваясь, они решили воспользоваться нормальным выходом, их поманила дерматиновая обшивка двери. Хана дернула щеколду, та поддалась, оставляя на пальцах маслянистую влагу. Заскрипели петли, и в унисон заскрипели голосовые связки за спиной.

Хана обернулась.

Хозяин квартиры покинул стул. Он возвышался позади Марко, ошеломительно высокий, не изменившийся в лице, большеголовый, как монстр Франкенштейна из старого фильма. Закрытые глаза и открытый рот, серый язык за серыми зубами. Лицо под пудрой пыли не могло принадлежать живому человеку, но он двигался.

Хана завизжала.

Серые руки приняли