Самая страшная книга 2014-2025 - Ирина Владимировна Скидневская

Он целился в затылки. Он не хотел никого узнать.

И лишь после, когда приходилось спихивать в яму тех, кто не упал в нее сам, когда свежую партию нужно было поливать известкой и закидывать землей, он невольно видел. Видел Михаила Георгиевича, школьного директора, которого так хотел спасти Лешка. Видел начальника пристани, у которого в гостях он совсем недавно пил чай с сушками. Видел знакомых и почти знакомых. Видел женщин. Видел подростков. Видел детей.

– Николай Иванович, но почему женщины? Почему мы расстреливаем и их?

На каменном лице Коха невозможно было что-то прочесть. Лишь глаза наполнились укоризной.

– А что, Фанни Каплан, которая стреляла в Ленина, была мужчиной? Или заслуживала снисхождения из-за своего пола?

Иван потупился. Вопрос действительно был глупым. Однако его мучило и другое.

– А как же дети? Почему дети?

На сей раз скулы начальника дрогнули. Его гипсовое лицо как будто вдруг пошло трещинами. Деформировалось, исказилось. Не сожалением. Не состраданием. Ненавистью.

– Почему дети? – рыкнул Кох. – А ты сам, Ванька, не понимаешь? Не понимаешь почему? Чему тебя там вообще учили, в этом твоем Томске?

Сашка Карпов замер. Лешка Воробьев вжал голову в плечи. Лишь Иван набрал воздуха в грудь, чтобы что-то ответить, но не успел. Кох продолжил гневную тираду:

– Это же звереныши! Ублюдки! Драконье семя! Оставишь детей – детей врагов народа – и они вырастут. Они начнут мстить за отцов и матерей. Не-е-ет. Нет, Ванька! Нужно очистить! Нужно выжечь все, выжечь под корень! Чтобы потом – потом – нормально строить светлое будущее!

Начальственный голос отгремел, и стало тихо. Каждый боялся пошевелиться.

– Вопросы? – Гипсовая маска вновь вернулась на лицо Коха. – Нет вопросов? Работаем.

Он вышел. Тоскливо стучали ходики на несгораемом шкафу с документами.

Первым подал голос Карпов:

– А он прав. Во всем прав. Мы сейчас эти, как их… Ассенизаторы! Говномесы то есть. Расчистим все говно – и заживем нормально.

Он уселся расслабленно, заложив ногу на ногу. Улыбнулся мечтательно:

– Я вот в лес уйду. Справлю избу где-нибудь и начну жить нормально, охотой. Я ведь и на лыжах хорошо умею, даже соревнования выигрывал – вон Леха подтвердит. И белку бью влет, и соболя… Могу – ей-богу – сесть на пенек, взять вот такую палку, один конец на землю, второй – себе на грудь. И засвистеть по-особому. Бурундуки слышат и бегут по мне. Ползут по палке к самому лицу, а я их ловлю. Петелькой такой хитрой, из конского волоса…

Он засвистел, показывая. Молодцевато тряхнул светлым чубом.

– А ты, Лешка, что будешь делать после?

Воробьев вздохнул, поправил очки с толстыми линзами. Иван подумал, что он отмолчится, но того, видимо, тоже потянуло на откровения:

– А я пойду в сельскохозяйственный учиться. В Новосибирске недавно открылся. Стану селекционером, как Вавилов, буду новые сорта выводить. А если нет… То хотя бы рассаду…

Карпов хихикнул. Леха покраснел, но продолжил:

– А что такого? Мамка научила… Любила она это дело… Справлю дом, огород обязательно. Куплю себе кресло-качалку, заживу нормально…

– Кресло-качалку? – Карпов уже не мог сдержать смеха. – Кресло-качалку, вот умора!

2 мая 1979 года, город Колпашево, Томская область

Трупы. И звонки. Опять трупы. Звонки о трупах. Этот май точно запомнится всему личному составу колпашевской милиции трупами и звонками.

– Нина Павловна, еще звонок!

Ей вдруг остро, нестерпимо, до боли в висках захотелось наорать на дежурного. Просто наорать, истерично, по-бабски, взахлеб. Но товарищ следователь лишь устало повернулась к пареньку у телефона.

– Шульгин, я же говорила. Уточняешь, есть ли дырка в задней части черепа. Если есть – фиксируем место обнаружения, сообщаем дружинникам, те разбираются. Если мы будем выезжать на каждый…

– Нет-нет, – дежурный мотнул головой, – тут другое…

Нина Павловна приняла трубку:

– Слушаю.

– Мне… нужна… помощь…

От голоса веяло даже не страхом, а жутью. Холодной, отчаянной жутью. Как будто звонили не из дома, даже не из могилы, а чуть ли не из ада.

– Что случилось?

– Они… пришли… Они… лезут ко мне… Стучали в дверь… Весь день стучали в дверь… А теперь – в окна… Заглядывают прямо в окна…

– Кто – они?

Звонивший замолчал. И от этой тишины кожу Нины Павловны – от спины до шеи – продрало морозом.

– Диктуйте адрес. Выезжаем.

Она передала трубку дежурному – аккуратно, двумя пальцами, как ядовитую змею.

Уже на выходе она столкнулась с Ушковым.

– Как там наш вчерашний? Этого хоть вскрыли, не убежал?

– Вскрыли, Нина Павловна.

– И что? Как результаты? Самоубийство?

Ушков покачал головой.

– Результаты странные, но однозначные. На шее – не только травмы от веревки, но и… Помните, те синяки? Так вот, это частичное обморожение тканей. Как будто его жидким азотом хватали.

Нина Павловна замерла.

– Так смерть от обморожения? Или удушения?

– Ни то ни другое. Причина смерти – нарушение целостности миокарда в результате острого инфаркта. Разрыв сердца, проще говоря. Сильный испуг.

14 мая 1979 года, город Колпашево, Томская область

На корме, у самого борта, рядом с буксировочным тросом, стояли двое. Женщина – кажется, молодая, хотя со спины не разобрать. И девочка лет, наверное, четырех или пяти.

Иван Ефимович дернулся, как от зубной боли. Поднялся в рубку, толкнул дверь.

– Свечников! Что за бардак на судне?

Вахтенный поднял опухшее от недосыпа лицо:

– А что такое?

– Пассажиры на корме. Метр от троса, ни касок, ни хера! Тебя кто технике безопасности учил? Сорвет опять – и что? Под суд пойдешь?!

Свечников хмыкнул и выскочил за дверь. Заглянул капитан:

– Ефимыч, ты чего разбушевался?

– Грубое нарушение техники безопасности, Владимир Петрович. Мама с дочкой рядом с тросом.

– Какие еще, на хер, мама с дочкой?! На борту? Кто разрешил?

Рядом мгновенно появился Петроченко, куратор от КГБ. Капитан стрельнул на него глазами:

– Ваши?

Тот покачал головой. И пристально посмотрел на Ивана Ефимовича.

Вечером старпом поймал такой же взгляд и от капитана.

– Разобрались с пассажирами, Владимир Петрович?

Черепанов вздохнул:

– Свечников все перевернул – никого.

– Не нашли?

– Никого на борт не пускали. Да и откуда им взяться – посреди Оби. Разве что из этих…

Он кивнул за борт. Кто такие «эти», было понятно и так. Другими словами мертвецов, танцующих в воде между буксирами, не называли.

– Завязывал бы ты со спиртом, Ефимыч.

– Я не пью, Владимир Петрович.

Сон не шел, хотя вахта кончилась час назад, и Иван Ефимович просто валился от усталости. Но дошел до койки – и ни в одном глазу.

Рык дизелей из машинного отделения всегда успокаивал. Но не в этот раз. Иван Ефимович лежал и помимо воли прислушивался. Потому что сквозь ровный шум двигателей пробивалось что-то еще.

Шаги. Шаги