Варяго-Русский вопрос в историографии - Вячеслав Фомин

В 2001 и 2005 гг. К.А.Михайлов, хотя и утверждал о связи русских камерных погребений со скандинавскими, но вместе с тем вынужден был признать, что «целый ряд особенностей погребальной практики древнерусских захоронений позволяют выделять древнерусские погребальные камеры в особую группу или вариант, отличающийся от своих скандинавских прототипов. Выявленные закономерности позволяют говорить именно о древнерусском "варианте" обряда захоронений в камерах, общие, характерные черты которого просматриваются во всей группе захоронений от Старой Ладоги и Пскова до Киева и Чернигова». Он также напомнил, что в Балтийском регионе камерные погребения распределены следующим образом: в Швеции (в основном на одном городском памятнике - Бирке (около 90%), остальные же «распределены по небольшим родовым кладбищам области Уппланд»), на территории Дании, где их концентрация зафиксирована, преимущественно, в Средней и Юго-Западной Ютландии, в Шлезвиг-Голштейне, и отдельные камерные погребения «обнаружены на южном побережье Балтики, на землях польского Поморья», и что до сих пор в западноевропейской литературе идут дискуссии об этнической принадлежности захороненных в них людей[45].

Уже эти слова Михайлова не позволяют разделить его энтузиазм по поводу якобы скандинавской природы камерных погребений. А также тот факт, на котором в 1996 г. заостряли внимание англичане С.Франклин и Д. Шепард, что в Скандинавии таких захоронений немного и что самое большое их число в Швеции находится в Бирке, где около 120 захоронений составляет около 10% от числа всех раскопанных (в общей сложности там насчитывают где-то 2300 могил). И больше всего этих погребений, подытоживали они, фиксируется на Днепровском пути. При этом ими было указано, что хотя конструкция и инвентарь камерных погребений в могильниках Поднепровья напоминают таковые в Бирке, но «в большей части захоронений нет предметов безусловно скандинавского типа. Более того, у многих орудий, обломков посуды или предметов упряжи нет скандинавских аналогов или чего-либо»[46]. Сама же Бирка, как подчеркивают многие ученые, памятник разноплеменной и его население было разноэтнично, а часть их видит в ее камерных погребениях захоронения иностранных купцов. Так, например, шведская исследовательница А.-С.Грэслунд отмечала в 1980 г., что погребальные камеры «не имеют местных прототипов, и появление их, очевидно, связано с интернациональным характером Бирки и особенно с купеческим слоем» (идею о политэтничности населения Бирки недавно попытался оспорить шведский археолог И.Янссон)[47].

Полнейшую фиктивность «процентов» Клейна и его учеников, утверждавших, что норманны в X в. составляли пятую часть (!) жителей многонаселенной столицы Руси, дополнительно демонстрирует тот факт, что количество скандинавских вещей в Киеве даже «при самом тщательном подсчете», как специально заострял в 1990 г. внимание археолог П.П.Толочко, много лет работавший с киевскими древностями, не превысит двух десятков. Фиктивность «процентов» Клейна и его учеников демонстрируют и данные антропологии. Известный антрополог Т.И.Алексеева, проанализировав камерные захоронения и сопоставив их с германскими, констатировала в 1973 г., что «это сопоставление дало поразительные результаты - ни одна из славянских групп не отличается в такой мере от германских, как городское население Киева». Позже она добавила, что «оценка суммарной краниологической серии из Киева... показала разительное отличие древних киевлян от германцев». Как заметил Кузьмин по поводу такого заключения специалиста, убежденного в скандинавстве варягов, но все же не ослепленного норманизмом, «поразительность» этих результатов, отмечаемая автором, проистекает из ожидания найти в социальных верхах киевского общества значительный германский элемент, а его не оказывается вовсе» (а ожидала Алексеева это обнаружить, как сама же говорит, именно под влиянием археологов: «Судя по археологическим данным наибольшее основание для поисков скандинавских черт в антропологическом облике населения дают могильник в урочище Плакун близ Старой Ладоги, Шестовицкий могильник близ Чернигова, Киевский некрополь, курганы Ярославского Поволжья и Гнёздовские курганы»).

Несомненно, что Клейн знаком как с заключениями коллег о нескандинавском характере камерных погребений, так и с заключением антропологов. Но в 2004 г. он все также уверял, что в Ярославском Поволжье в X в. на 12% славян приходилось 13% скандинавов. И уверял лишь потому, что антропологически это, как, например, по Киеву, нельзя опровергнуть, т. к единственный обряд захоронения в ярославских могильниках - трупосожжение. Хотя рядом, на Владимирщине, резюмировала в том же 1973 г. Алексеева, «никаких скандинавских черт в облике населения не отмечается. Это, по-видимому, славянизированное восточнофинское население»[48]. Вместе с тем Клейн в 2004 г. уже ничего не сказал о 18-20% норманнов в столице Руси, т. е. он признал, хотя и косвенно, что все проценты скандинавов, которые были им и его учениками оглашены в 1970 г., есть фикция, которая за сорок лет воспроизвела в работах археологов, историков и филологов другие фикции, а те, в свою очередь, себе подобные и т. д. (а ведь все они прочно осели в науке). Но эта фикция и сейчас жива, и на этой ложной посылке все также продолжают строиться «научные» заключения. Так, зарубежные ученые нисколько не сомневаются, что Киев был основан норманнами, что он представлял собой «анклав викингов», что, как утверждала в 2002 г. филолог Е.А.Мельникова, «вместе с Олегом в Киеве, вероятно, впервые появился постоянный и значительный контингент скандинавов»[49].

Ну, а чтобы эта фикция не забылась и продолжала работать далее, Клейн статью 1970 г. переиздал в 2009 г. в «Споре о варягах», при этом с неизменным для себя апломбом говоря, что она «была первой объективной сводкой по норманским древностям Киевской Руси на послевоенном уровне. Ее появление приветствовалось во многих обзорах, как отечественных... так и зарубежных...», и что она «наглядно опровергает» антинорманизм: «Вот они, скандинавы, лежат в своих могилах, со своим оружием, вот подсчеты их процентного количества в разных районах». И все также уверяя, словно археология застыла на уровне пятидесятилетней давности, и за это время в ней не появилось ничего нового, отбрасывающего старое и отжившее, что «для норманнов были характерны... камерные могилы в виде срубов». Кто следит за археологической литературой, помнит, что в 1978 г. соавтор Клейна Лебедев признал, перечеркивая тем самым все данные 1970 г., к которым сам приложил руку, что только в одном из 146 погребений Киевского некрополя мог быть захоронен скандинав: «Судя по многочисленным аналогиям в Бирке, это единственное в городском могильнике Киева скандинавское погребение». То же самое он повторил и в 1986 г.[50] (выше, с опорой на показания саг и данные археологии, речь шла о том, что с конца X в. земли восточных славян начинают посещать незначительные группы шведов).

Клейн не может расстаться до сих пор, также игнорируя выводы коллег-археологов, не только с «камерными могилами в виде срубов», но и с точно таким же фиктивным норманистским аргументом, как фибулы: «Скандинавские женщины носили очень специфические черепаховидные фибулы с плетеночным орнаментом, и эти фибулы славянки не только не носили, но и носить не могли: как указывал Арне, им нечего было скреплять в славянской одежде. Одежда норманских женщин была типа плаща, скрепляемого на плече, славянки же надевали рубаху с поясом, поверх рубахи поясную поневу; а верхней одеждой служила халатообразная свита», и что эти фибулы «выдают присутствие знатных скандинавских женщин...»[51]. Причем по фибуле принято заключать как о принадлежности погребенной к скандинавам, так и лежащего рядом с ней мужчины (в целом, все погребение, хотя археологический комплекс принято рассматривать и характеризовать в целостном виде, а не по отдельным его элементам). Но фибулы, несмотря на заверения Клейна, не могут считаться этническими индикаторами скандинавских погребальных комплексов.

Не могут потому, что, например, «в Финляндии, Карелии, Приладожье и Латвии, - отмечала в 2001 г. Н.В. Ениосова, - скандинавские фибулы органично вошли в состав женского убора и положили начало местным линиям развития украшений, отличающимся по размерам, конструкции, декору и качеству от своих скандинавских прототипов». В 1981 г. В.Я. Петрухин констатировал, что скорлупообразные фибулы встречаются в курганах Приладожья, как правило, в сочетании с финскими шумящими привесками, также играющими роль племенного убора и амулетов. Более того, в Приладожье и Ярославском Поволжье скандинавские украшения находятся в погребениях с местным ритуалом. В 1982 г. В.В.Седов говорил, что, очевидно, скандинавские фибулы носили в Приладожье весские женщины, т. к. эти застежки встречаются в курганах с местным погребальным ритуалом, и что находки вещей скандинавского происхождения (скорлупообразные фибулы, широкие выпукловогнутые браслеты, плетенные браслеты, подвески) «не являются этноопределяющими. Их присутствие в трупосожжениях ростово-суздальских курганов отнюдь не означает, что погребенные с такими украшениями были норманнами», т. к. попали в Восточную Европу в результате оживленной торговли. У прибалтийских ливов фибулы, обращал внимание в 1986 г. немецкий археолог И. Херрман, в первых столетиях II тыс. н. э. «вошли в состав местного этнографического костюма и были дополнены вполне самобытными роскошными нагрудными привесками». А.Н. Кирпичников ныне подчеркивает, что, благодаря торговым связям, «славянки носили скандинавские фибулы и салтовские стеклянные лунницы, булгары пользовались русским оружием, арабы употребляли русские шапки»[52].