Подметный манифест - Далия Трускиновская

Княгиня ждала каких-то объяснений, но их не было.

- Засим позвольте откланяться, - вот и все, чего дождалась она от обер-полицмейстера.

Его угрюмый вид явственно говорил об опасности. Вот только княгиня не знала, что мысль о заложницах родилась только что, прямо в гостиной. Чего уж проще - выманить жену и дочку градоначальника из дому под предлогом новой пьесы на театре да и, пленив, диктовать Волконскому условия!

Сие могло бы показаться сущим бредом, который только и мог возникнуть у крайне подозрительного обер-полицмейстера. Однако все, что было как-то связано с личностью покойного государя Петра Федоровича и его законного наследника Павла Петровича, в архаровской голове хранилось как бы в особом сундуке, на коем написано большими буквами «ПОРОХ». Княгиня Александра Ивановна Куракина, настоящая сановная московская старуха, наводящая страх своим хмурым и высокомерным видом (она и смолоду как-то более смахивала на кавалера, переодетого в женский наряд, даже когда являлась с завитыми напудренными волосами по плечам, с огромными насурмленными черными бровями и множеством алмазных безделушек на голове и на груди), была родной сестрой графа Никиты Ивановича Панина, воспитателя наследника-цесаревича, и по сей день имевшего на него огромное влияние. Взгляды Панина были общеизвестны - он едва ли не открыто выражал недовольство тем, что государыня все никак не передаст трон и корону тому единственному, кто имеет на них право, ибо ее регентство что-то уж больно затянулось.

Княгиня с четверть века вдовела, а сие на пользу бабьему норову не идет - Архаров знал доподлинно. Женщиной кто-то должен руководить, направлять ее, иначе она сбивается с пути, тратит деньги, молодая заводит себе любовников, старая лезет в политические и прочие интриги. Примером женщины, которой не повезло до такой степени, что она стала совсем самостоятельной, обер-полицмейстер считал Марфу.

Архаров вышел из сеней и встал на крыльце, высматривая свою карету, а также, чтобы кучер Сенька заметил его самого. И точно - экипаж колыхнулся и стал разворачиваться, чтобы подъехать. Сенька успешно миновал пушки, и вскоре Архаров уже усаживался на заднем сидении рядом с Левушкой.

- Княгиня за ней присмотрит, - сказал он, не дожидаясь расспросов. - Ну, теперь - Господи, благослови…

Ему очень не хотелось ехать с визитами, однако иного способа заблаговременно узнать нужные сведения он не видел.

Когда архаровская карета разворачивалась на Воздвиженке, обер-полицмейстер с обычным своим любопытством поглядывал в окошко - он хотел понять, как Сенька рассчитывает дугу, по которой пойдут колеса; как он, не имея циркуля и даже не в состоянии увидеть, что там происходит с задними колесами, умудряется никогда и ничего не задеть. Извернувшись, Архаров даже видел завершение этого рискованного пируэта в маленькое заднее окошечко, хотя ему здорово мешала фигура Ивана на запятках. Но в поле зрения попало нечто неожиданное, хотя и предсказуемое: экипаж, который подъезжал к княжескому дому. Не весь, понятное дело, но часть герба на дверце Архаров заметил Герб был для русского дворянства вполне обычный - с перевернутым мусульманским полумесяцем. Это означало, что предки вышли из Орды либо приняли православие позднее, отказавшись от ислама. В левой нижней части щита под полумесяцем была шестиконечная звезда, а над ней - крест, более Архаров почти ничего разглядеть не успел. Размещался же герб на горностаевой мантии. И это наводило на догадку: по имеющимся признакам герб принадлежал именно князьям Куракиным…

- Прелестно… - пробормотал Архаров и вдруг захохотал. Коли это Александра Ивановна - то старуха опоздала!

- Куда теперь? - спросил, дождавшись тишины, Левушка.

- К Турениным, в Никитскую.

Господин Туренин, отпрыск наидревнейшего рода, общепризнанный рюрикович, был не самым главным должником парижских шулеров, а просто при теперешнем положении дел, когда ездить по городу стало довольно сложно, Архаров вынужден был придумать такой маршрут, чтобы не кататься взад-вперед понапрасну.

Этот господин был сильно ошарашен явлением обер-полицмейстера, который, имея на руках его расписки, мог требовать нужных ему сведений с ножом у горла (ему бы хватило повысить голос, чтобы известие о векселях долетело до ушей домашних женщин и тут же было передано свирепой в гневе туренинской теще, уже имевшей сильные подозрения насчет того, как молодой человек распоряжается полученным за ее дочкой приданым), однако господин Архаров непременно помешался от бурных событий. Или же, как выражались модники, посадил себе в голову вздор. Он с необъяснимой любезностью осведомлялся о светской жизни и особливо - о театральных новостях. Бывший при нем Преображенского полка поручик Тучков помалкивал, но так выразительно поглядывал на Архарова, что господин Туренин понял: он того же мнения о затеях обер-полицмейстера.

Поскольку Туренин и слыхом не слыхал о новых трагедиях на театре, то он честно высказал свое недоумение и побожился, что коли узнает про остолопа, собравшегося в столь беспокойное время развлекать народ лицедеями, тотчас же даст знать. И, стоя у окна, вздохнул с огромным облегчением, когда архаровский экипаж скрылся за углом.

- Николаша, ты себя на посмешище выставляешь, - сердито сказал Левушка, когда они ехали к следующей жертве. - Пугачев у ворот, а обер-полицмейстер дурака валяет! Говори так: я-де обеспокоен, в опасной близости от вашего дома ну хоть воровской притон завелся, что ли, считаю долгом самолично предупредить, а кстати, не слыхано ли о театральном представлении…

- Сойдет с них и так, - буркнул Архаров. - А то они не знают, для чего я приехал…

Впрочем, в следующем доме при беседе присутствовала супруга картежника, и пришлось пустить в ход Левушкино вранье.

Господин Вельяминов, коего Архаров иначе как недорослем не называл, был в списке четвертым. Когда добрались до него, обер-полицмейстер был уже порядком зол.

Юный вертопрах встретил их сидя, укутанный по уши пудромантелем, а француз-парикмахер доводил до совершенства пышность его буклей. Камердинер уже стоял наготове, чтобы припудрить в последний раз широкую курносую физиономию щеголя, менее всего похожую на аристократическое лицо французского маркиза.

- Собираетесь блистать в свете, сударь? - спросил, поздоровавшись, Архаров. - Прикажите вашим людям выйти, есть у нас несколько вопросов.

- Я, Николай Петрович, тороплюсь, боюсь ретарду, - честно признался Вельяминов. - Коли хотите, я завтра даже к вам в полицейскую контору приеду, а сейчас никак, просто импоссибль!

- Прелестница вас ожидает?

- Нет, сударь, да и что за время для прелестниц? Право, тороплюсь! Мне еще за тетушкой ехать, велела себя сопровождать. Она не любит, коли я манкирую.

- Или же вам не угодно со мной несколько минут побеседовать, - тут Архаров сам подтащил поближе тяжелое кресло и уселся напротив растерявшегося петиметра. - Тучков, выставь-ка мне этих шалопаев за дверь.

Левушка, прекрасно помнивший все шалости Вельяминова, с особым удовольствием выставил и волосочеса, и камердинера: довольно было сделать к ним два шага с известным замахом кулака, который он позаимствовал у Архарова.

- Да что вы, сударь! Я все помню, мой мемуар не надобно освежать столь имделикатно… Клянусь честью, меня уж тетушка ждет! Мы званы в собрание, и я ее сопровождать обязан, да к тому же и инвитасьон прислан ею мне…

- Коли потребуется, я сам с тобой, сударь, поеду к госпоже Хворостининой. А что за инвитасьон? - Архаров покосился на Левушку. Слово было вроде знакомое, но забытое.

- Пригласили его куда-то, - сказал, подходя, Левушка и продолжал, плетя в воздухе руками узоры и придав голосу томность: - Я, сударь, от тебя падаю! До того ты неважен и развязан в уме. Ты уморил меня, и это ничуть не славно. Напрасно полагаешь, будто мы темны в свете. У тебя у самого-то от твоих шалостей еще не сделались ваперы и теснота в голове?

- Ого! - только и мог вымолвить Архаров.

Недоросль сперва разинул рот, затем лишь кивал, соглашаясь с каждым высказыванием Левушки лишь потому, что это были словечки из наречия вертопрахов и вертопрашек, - смысл же был для него весьма не комплиментарен.

- Ну так куда ж ты, сударь, с тетушкой своей собрался? - повторил свой вопрос обер-полицмейстер. - Отвечай не кобенясь.

- Домашний спектакль смотреть, - уныло отвечал Вельяминов. - И без того все лето сижу в этой Москве при тетушке, словно монах какой, ни тебе собрания, ни маскарада… раз в кои веки на театре модную пиесу ставят, так и туда не попаду!…

- А что за пиеса?

- Сумарокова сочинение. Сказывали, отменная слезливая трагедия, да мне теперь хоть трагедию - я и тому рад! - признался Вельяминов, видя, что Архаров вроде бы не расположен возмущаться или читать нотации. - Может, после хоть дивертисмент покажут, с пением? Так, ваша милость, Николай Петрович, отпустите, ради Бога! Мне же за тетушкой ехать, она браниться станет!