Мастер зверей. Бог грома. Бархатные тени - Андрэ Нортон

Однако она оставила за собой последнее слово, потребовав, чтобы мистер Кантрелл сопровождал ее хотя бы до дамской гостиной внизу, и у него не было предлога отказаться. Тереза накинула плащ ей на плечи, подала ей веер и вечернюю шаль. Затем, не обращая на нас внимания, горничная прошествовала обратно в комнату своей хозяйки и захлопнула дверь в тот момент, когда входная дверь грохнула за миссис Дивз и мистером Кантреллом.

Викторина разразилась каскадом смеха.

— Как она разозлилась, наша Огаста! Вы заметили, она изо всех сил старалась это скрыть? Она хотела поехать с нами, как будто она уже напялила кольцо Алена на один из своих толстых пальцев. Но она его никогда не наденет… никогда!

Она снова засмеялась, но на сей раз по-иному: не беззаботным смехом юной девушки, низвергающей авторитеты, скорее уж в этом смехе слышалась злоба. Затем она резко сменила тему.

— А что вы думаете, Тамарис, об этом чопорном мистере Кантрелле? Никогда не поверю, чтобы он хотя бы пробовал шоколад прежде. Но он был слишком вежлив, чтобы морщиться. Я считаю, он очень похож на большого медведя, ходящего на задних лапах. Когда мой брат говорит: «Ап! Сделай это, сделай то!» — он подчиняется. — Голос ее вдруг упал. Потом она вернулась к своему детскому тону. — Тамарис, не делайте такого лица. — Она так изобразила оскорбленную чопорность, что я против воли улыбнулась. — Вы думаете, что я говорю невозможные вещи, которые для jeune fille, для одной из ваших «законченных» юных леди, просто недопустимы. Но я — это я, Викторина. Я не могу быть обструганной и отшлифованной, не могу позволить двигать себя туда-сюда, не могу быть образцовой юной леди. Я могу быть только собой. — Такой серьезной интонации я прежде у нее не слышала. — Я должна быть собой!

Она поставила чашку с такой силой, что фарфор резко клацнул о серебряный поднос. Затем она подошла к окну.

— Полнолуние… сегодня должно быть полнолуние. Но я ничего не могу увидеть сквозь этот удушающий туман! Думаю, я никогда не полюблю этот город.

Ее напряженный тон меня озадачил.

— Завтра вы его покинете, — напомнила я.

Викторина являла собой загадку, усложнявшуюся с каждым часом нашего знакомства. Временами она напоминала мне девочек, которых я учила, хотя она была свободна от глупости, свойственной большинству из них. Но порой она превращалась в совершенно другую личность, которая ставила меня в затруднительное положение.

Однако, ее радовала мысль, что здешнее общество мобильно и не воздвигает слишком высокие барьеры. Здешним критерием были те, кто прибыл сюда в сороковые-пятидесятые годы — «отцы-основатели»… если они преуспели. Недостаток женщин в этот период послужил причиной некоторых странных мезальянсов, которые были бы невозможны на Востоке. Здесь были женщины, носившие слишком много бриллиантов, ездившие в слишком роскошных экипажах, и у которых были низменные — чтобы не выразиться сильнее — периоды в жизни.

Богатство, которое они выставляли напоказ, зачастую оказывалось эфемерным. Шахта — источник богатства — могла иссякнуть, да и другие случайности съедали имущество иного миллионера за месяцы или недели. Итак, здесь было общество, где наличие — и сохранение — денег служило эталоном.

Викторина пришла из другого круга, из общества (даже если бы оно могло считаться не вполне респектабельным по американским стандартам), бывшего столь же старым, сколь и упадочным. Она была иной, но здесь это не имело особого значения, и она могла уверенно идти вперед, но могла по незнанию новой обстановки и попасть в беду. Моей обязанностью было следить, чтобы ничего такого не случилось, хотя я чувствовала, что мне самой не помешало бы выправить направление по компасу.

— Прикажите подавать обед, Тамарис, — она отошла от окна. — Этот туман… он прямо давит на стекла. Амели! — На ее зов явилась горничная. — Зажги, пожалуйста, лампы, все лампы. Я не люблю туман.

Я проследила, чтобы нам не подавали шампанского. То, что это вино Викторина считала неотъемлемой частью каждой трапезы, значения не имело. Она улыбнулась, когда мы сели за стол.

— Без шампанского? Но, Тамарис, в Сан-Франциско все его пьют. Однако… — она слегка коснулась моей руки кончиками пальцев, — сегодня вечером я буду хорошей. А вы, Тамарис, в своей школе всегда были такой строгой и суровой? Расскажите мне о школе, и как вы раньше жили на корабле.

Викторина делала такие забавные комментарии и выказывала такое дружелюбие, что я поняла: вдалеке от миссис Дивз мы, скорее всего, подружимся. И я загнала все свои тревоги на дно сознания, надеясь, что они вызваны моей мнительностью.

Моя собеседница рано ушла спать, и я вернулась в собственную комнату, взяв с собой несколько журналов, поскольку спать мне не хотелось. «Викторина права, — подумала я, глянув в окно. — Туман давит на стекла, словно какое-то чудовище, рвущееся внутрь». Это кошмарное сравнение заставило меня вздрогнуть, и я опустила портьеру.

6

Этот плотный туман, похоже, глушил звуки. В моей спальне тишину нарушало только тиканье часов. И тишина эта — тяжелая, давящая, удушающая разгоняла мои мысли по темным углам.

Я мечтала о сне, который не приходил, читая слова, которых не понимала. Постепенно я осознала, что прислушиваюсь, хотя и не знала к чему. Наконец, я отложила журналы и встала, несколько озадаченная. Я слышала о втором зрении, и в эту ночь я чувствовала, будто стою на обрыве над темным глубоким омутом, куда некая невидимая, необъяснимая и грозная сила стремится меня столкнуть.

Пока я приводила нервы в порядок и обуздывала свое воображение, раздался звук — глуше, чем ровное тиканье часов, — в гостиной осторожно прикрыли дверь.

Моя собственная дверь оставалась слегка приоткрытой, иначе я бы этого не услышала. Теперь я еще приоткрыла ее, так, чтобы можно было разглядеть небольшую часть гостиной. У двери в холл, держась за ручку, стояла фигура в длинном плаще-дождевике. Это не могла быть Тереза — та много выше; а миссис Дивз, я была уверена, еще не вернулась.

Плащ слегка распахнулся и в глаза мне бросился ярко-желтый цвет. Это был цвет одного из платьев Викторины, которое миссис Дивз осудила, как слишком вызывающее. Викторина надела его и тайно готовилась уйти!

Едва я двинулась, чтобы задержать ее, как она выскользнула в дверь холла походкой, какую нельзя было определить иначе, чем крадущуюся. Одетая только в халат поверх ночной рубашки, я не стала преследовать ее в общем коридоре, да и могла ли я быть уверена, что это действительно Викторина?

Я заглянула в ее спальню. Ночник горел, и с сердца у меня спал камень, когда я увидела, что постель занята. Правда, спящая девушка лежала, отвернувшись от меня. Но невозможно было ошибиться, глядя на темные волосы, выбившиеся из-под кружевного ночного чепчика. Тогда кто же это был?..