Тайны Парижа - Понсон Террайль

Арман с трудом выговорил последние слова. Он окончательно опьянел.

– Пить! – сказал он заплетающимся языком. – Дайте мне пить!

– Нет, нет! – остановила его Фульмен. – Расскажите нам третью встречу.

– Разве была еще третья встреча? – спросила Нини Помпадур.

– Да, – пробормотал Арман и свалился под стол мертвецки пьяный.

– Продолжение в следующем номере! – прошептал Мориц Стефан, который не забыл еще своей профессии фельетониста.

– Аминь! – сказала Нини Помпадур.

– Ну! – вскричал голландский банкир, по-видимому, только что проснувшийся. – Знаете ли вы, что все, что нам рассказал этот мальчик, чистая бессмыслица?

– Это и мое мнение, – сказала Мальвина.

– Очень досадно, что он пьян, – прибавил Мориц Стефан. – Фульмен слишком поторопилась напоить его.

– Но иначе он не стал бы рассказывать! – заметила Фульмен. – А мне хотелось бы послушать продолжение этой истории.

В эту минуту встал один из гостей, молчавший и внимательно слушавший до тех пор, и сказал:

– Я могу рассказать вам, что было дальше.

– Вы?

– Да, я.

– Вы знаете Даму в черной перчатке?

– Я встретил ее в Петербурге.

– Когда?

– Полгода назад.

– Значит, вы знаете, как ее зовут?

– Никто на свете не знает этого. Но только я узнал несколько более, чем наш друг Арман.

– А! Что же такое вы узнали?

– Я узнал, – начал свой рассказ новый повествователь медленно и серьезно, так что все присутствовавшие вздрогнули, – что сердце этой женщины, избегающей света и старающейся, чтобы он не знал, откуда она приезжает и куда едет, смертельно поражено.

Слова эти были сказаны с таким убеждением, что среди всех этих молодых безумцев и грешниц не было заметно и намека на смех, и в столовой воцарилось тяжелое молчание.

Казалось, будто Дама в черной перчатке появилась на пороге с холодной улыбкой на губах.

В это время часы пробили четыре.

– Дети мои, – сказал голландский банкир, – спокойной ночи, я поеду спать.

– И мы также, – ответили гости хором.

– Я прикажу перенести бедного Армана в свою карету, – прибавил банкир.

– Нет! – возразила Фульмен.

Она сняла с себя кашемировую шаль и набросила ее на спавшего молодого человека, уложив его предварительно на диван.

– Я хочу, – сказал она с улыбкой, – узнать продолжение этой истории и решительно отказываюсь выйти за лорда Г.

– Гм! – пробормотала Нини Помпадур. – Даму в черной печатке ждет несчастье: Фульмен объявила себя ее соперницей.

– Может быть… – произнесла последняя, причем на алых губках ее появилась загадочная улыбка, и она гордо откинула назад свою красивую головку. – С сегодняшнего дня Арман принадлежит мне!

В тот самый вечер и почти в то же время, когда Фульмен принимала своих друзей в маленьком отеле на улице Марбеф, человек, тщательно прятавший свое лицо в меховой воротник, быстро шел по улице Сены со стороны набережной, которая ведет к Люксембургу. Человек этот был в преклонных годах, о чем можно было судить по его седым волосам и морщинам на лбу; на нем была надета шапка с меховыми наушниками, какие носят крестьяне в Северной Германии. Но походка у него была легка, как у молодого человека, а глаза его блестели, точно ему было всего только двадцать лет.

Человек этот вошел на улицу Турнон, прошел мимо дворца и, направившись вдоль улицы Вожирар, достиг площади Св. Михаила; там он остановился перед дверью старого, покрывшегося мхом дома, который, несмотря на ветхость, сохранил, однако, аристократический вид.

Старик поднял засов у ворот, половинки которых, судя по покрытым ржавчиной крюкам и замкам, вероятно, давно уже не открывались. Засов издал глухой звук, который отдался во внутренних покоях протяжным и печальным эхом. Почти в это же самое время на втором этаже открылось окно, блеснул свет, и дрожащий, слабый женский голос спросил что-то по-немецки. Старик поднял голову и ответил на этом же языке. Потом он начал ждать.

Через две минуты калитка в воротах открылась, и на пороге показалась женщина, красная юбка, черные волосы и зеленый бархатный с медными застежками корсаж которой свидетельствовали о ее баварском происхождении.

– Войдите, – обратилась она к нему по-немецки, – госпожа ждет вас с нетерпением.

Старик вошел и последовал за служанкой-немкой. Последняя же, снова тщательно заперев дверь на засов, вошла в большую темную переднюю, в глубине которой находилась лестница с железными балясинами и со стертыми каменными ступеньками, по которой старик начал подниматься вслед за служанкой. Баварка, дойдя до первого этажа, остановилась перед двустворчатой дверью, находившейся справа от лестницы. Старинное жилище, торжественное и в то же время мрачное, где гулко и монотонно раздавались шаги, широкая лестница, которую не могла осветить единственная свеча, которую несла служанка, – все щемило сердце и вселяло в душу печальные мысли. Маленьким ключом баварка открыла дверь и ввела прибывшего в одну из тех громадных зал, роскошно убранных во вкусе прошлого века, какие уцелели только в некоторых кварталах предместья Сен-Жермен.

Она поставила свечу на камин, указала старику на стул и сказала:

– Я пойду доложу госпоже.

Она прошла через залу до второй двери, задернутой тяжелой драпировкой, и скрылась за нею.

Тогда старик снял фуражку и вытер себе лоб. Если бы кто мог проникнуть в это время в залу и взглянуть на старика, на лицо которого падал свет от свечи, тот был бы, без сомнения, поражен странным и строгим выражением его лица. Он был высокого роста; борода его была так же бела, как и его коротко остриженные волосы. Зато глаза были юны и полны огня, а на тонких губах появлялась подчас горькая насмешливая улыбка; по всей вероятности, и сердце у него было молодое и горячее, как у юноши, и если прибавить к этому описанию еще, что и он отличался мужеством и физической силой, то пред читателем обрисуется весь облик старика. Положив одну ногу на другую и подперев рукою подбородок, он, казалось, в течение нескольких минут находился в глубокой задумчивости, даже позабыв, где находится. Он поднял голову, услышав легкий шум. Это вошла баварка, знаком пригласившая старика следовать за нею. Последний встал и вошел вслед за служанкой в соседнюю комнату, где его ожидала та, которую баварка называла госпожой. Комната была маленькая и имела несколько печальный и странный вид.

Темно-зеленые обои покрывали стены, стояла кое-какая мебель из черного дуба, а против камина кровать с балдахином. Из-за занавесок виднелось большое распятие из черного дерева. Под распятием находилась чаша со святою водой, а рядом с нею кинжал в стальных ножнах; присутствие оружия рядом с распятием заставляло предполагать какую-то скрывавшуюся тут тайну.