Матка - Татьяна Шуран

— И ты веришь в людей?

— Иногда…

— Беля, ты часто говоришь о беспощадности, жестокости. Как относишься к идее, что если преступник раскаивается, ему прощаются все грехи?

— Тут надо определиться, что мы понимаем под раскаянием. Если кто, допустим, случайно пролил соседу на рукав чашку чая или наступил на ногу, достаточно извиниться, и вопрос решен. Но если речь идет не о проступке, а о преступлении, извинения, как правило, никому не нужны. Настоящее раскаяние — это перерождение, начало новой жизни, в которой прежней ошибке уже не может быть места. Если преступник действительно полностью изменился — да, думаю, здесь возможно прощение.

— А если преступник не считает себя виновным? Есть мнение, что все равно лучше простить…

— Опять же, как посмотреть. В припадке самоуничижения навязываться со своим милосердием человеку, который тебя знать не хочет и зло, совершенное по отношению к тебе, попросту не заметил, — трудно представить себе более идиотскую затею. Но есть одна неочевидная закономерность. Дело в том, что любая ситуация — только локальный случай, не исчерпывающий всего многообразия вселенной. И какие-либо навязчивые переживания, в том числе ненависть и жажда мести, свидетельствуют прежде всего о неуверенности и страхе, о неспособности человека разотождествиться со своей мимолетной ролью, выйти из отжившей системы координат. Простить — значит преодолеть, лишить проблему всякого субъективного значения. Понятно, как и подлинное раскаяние, это не формальность, а долгий и трудный процесс преобразования действительности. Иногда, чтобы по-настоящему простить, требуется целая жизнь. Наверное, бывают даже случаи, когда для этого требуется вечность.

Старатели.

Всему приходит конец, и когда старателям начало казаться, что красивое и плодотворное времяпровождение в неправдоподобном городе продлится вечно, Беля объявила, что, по ее мнению, пора приступать к строительным работам общепланетарного масштаба. Несколько человек привели в работоспособное состояние машины и автобусы, о которых старатели уже успели забыть, и вскоре по той же дороге, по которой приехали, люди покинули свой с трудом обретенный временный дом навсегда.

Переезд через опустошенную землю, свободный от былых неустанных забот о самозащите и бегстве от габбро, сравнительно отстраненное наблюдение за крошечными горстками выживших людей, уловками и зверствами мародеров, жертвами, зараженными каменной спорой в подземных гнездах габбро, безликие руины бывших городов и ослепительные миражи блуждающего измерения поначалу произвели на старателей совершенно деморализующее впечатление. Отдельные энтузиасты то и дело возвращались к идее немедленного вооруженного сопротивления любыми подручными средствами; другие хмуро отворачивались и безнадежно молчали; Беля нарочито игнорировала всякое свидетельство существования каких-либо нуждающихся в помощи людей, хотя зачастую разыскивала и демонстрировала старателям наиболее вопиющие примеры деградации человечества в противостоянии с каменной расой, комментируя происходящее с деловитостью или иронией, но без малейшего сострадания. Наконец подобная подчеркнутая и, как многим казалось, самовлюбленная бесчеловечность послужила причиной первого открытого неповиновения Беле, бестолкового и наивного, которое, как многие потом догадались, Беля ждала и спровоцировала сама.

Однажды старатели по требованию Бели спустились в разветвленную сеть полуразрушенных подземных катакомб, где Беля в одиночку уничтожила целый рой и поймала Себрингу для препарирования плодущую самку габбро. Отыскав в заброшенных бункерах склад боеприпасов, Беля раздала старателям оружие и безапелляционно велела расстрелять всех зараженных людей, которые найдутся в коконах. Для многих старателей, и без того подавленных мрачными впечатлениями от переездов, это требование стало последним доводом в пользу того, чтобы воспротивиться абсурдному и преступному, как им казалось, произволу Бели в судьбе сородичей.

— Зачем мы вообще учимся самозащите? — раздавались нетерпеливые голоса. — Как можно вести беспечную и комфортную жизнь в то время, как другие люди находятся на грани выживания? Мы могли бы попытаться спасти…

Услышав о мессианских амбициях, Беля обрадовалась, словно ждала подобной инициативы.

— Конечно, вперед! — воодушевилась она. — Идите и спасайте! Правда, не совсем понятно, что вы собираетесь противопоставить габбро, зато зрелище обещает быть интересным!

Старатели немного поостыли, смутились и возразили: они не способны сражаться против габбро, а вот Беля справилась бы с паразитами легко, однако отказывается использовать свою силу на пользу людям.

— Если вы не способны понять, каким образом я побеждаю врага, то как вы можете судить, по каким признакам я определяю друга? Как вы можете решить, требуется ли мое вмешательство, нуждается ли кто-нибудь в моей помощи?

Старатели примолкли: мысль о том, чтобы жертвы нападения не нуждались в помощи, показалась бредовой. Беля же небрежно уперла кулак в бок и встала в театральную позу, очевидно намереваясь произнести очередную отповедь.

— Запомните, герчеяуре, — пояснила она, — непреодолимое желание оказать помощь всегда происходит из страха повторить судьбу жертвы, попасть в дискомфортную или пугающую ситуацию. В таком случае вам уже безразлично, как объект вашей заботы сам оценивает свое положение: вы готовы навязывать свою помощь даже против чужой воли, не говоря уже о вашей полной неспособности объективно решить, насколько заслуженны выпавшие на чью-то долю испытания, насколько они справедливы. Вы готовы, меряя все исключительно собственной меркой, вмешиваться в события, которых не хотите понимать. Это бесперспективный и опасный подход. Вы должны однозначно осознавать, что за любыми неадекватными порывами скрывается проблема безопасности вашей персоны, и заботиться прежде всего о самозащите. Что касается остального, могу вас уверить: способность к оказанию своевременной и достаточной помощи у вас не появится, пока вы не поймете, что все в мире происходит по закону единства справедливости и милосердия, все движется по оптимальной схеме. Подобное притягивает подобное, злая судьба преследует злодея, и зачастую освободить человека от страданий значит лишить его возможности самосовершенствования. Для спасения собственной жизни вы научились игнорировать паразитов — для спасения жизни других людей вы должны научиться игнорировать пострадавших.

Старатели недоуменно задумались.