Вторая Пуническая война - Михаил Борисович Елисеев

Буквально несколько слов о Публии Корнелии. Бытует мнение, что полководцу во время штурма помогал некий добрый гений, подсказывающий, что и как делать. «Оказывается, у Публия был свой постоянный божественный дух. По-гречески его называли δαιμονιον. Перед всеми важными событиями даймон давал Сципиону предсказания, причем Публий решался на опасные предприятия не ранее, чем услышит его голос. Не ему ли он обязан той необычайной уверенностью в успехе, которой так поражались современники? Далее, явление даймона было вселением бога: у Сципиона менялись лицо, голос, осанка»[72]. Вывод из этого следует простой: «Сципион был человеком, соприкасающимся с мирами иными»[73].

Это уже смешно. Во-первых, Сципион сам распространял о себе подобные слухи, о чем есть информация у Тита Ливия и Полибия. При этом греческий историк старается объяснить читателю, почему римский полководец вел такие речи и что в действительности стояло за всеми его победами: «Публий внушал своим войскам такое убеждение, будто все планы его складываются при участии божественного вдохновения; через то самое подчиненные его шли на опасное дело смелее и с большей охотой. Но что в каждом случае Публий заранее рассчитывал и соображал ход дела, что все предприятия его кончались так, как он и ожидал, это покажет дальнейшее изложение» (Polyb. X, 2). Недаром Полибий постоянно подчеркивает невероятную работоспособность Сципиона и его творческий подход к решению любой проблемы: «я разумею его изобретательность и настойчивость в труде» (X, 5). Римский командующий был настоящим тружеником, ничего не пускающим на самотек.

О тех, кто склонен объяснять победу Сципиона в Новом Карфагене неким чудесным промыслом, греческий историк высказался предельно жестко: «Те люди, которые по природной ли ограниченности, или по невежеству, или, наконец, по легкомыслию не в состоянии постигнуть в каком-либо событии всех случайностей, причин и отношений, почитают богов и судьбу виновниками того, что достигнуто проницательностью, расчетом и предусмотрительностью» (X, 5). Действительно, когда не можешь внятно объяснить какое-либо явление, то лучше всего обратиться к чудесам, мистике и потусторонним силам. И спросу никакого, и читателю интересно.

Вся эта мистическая ахинея пытается подвести под единый знаменатель рассказы Тита Ливия и Полибия, которые существенно расходятся в деталях, и объяснить, почему Магон проигнорировал отлив в лагуне. Как же так – Сципион о нем знал, а командир гарнизона не имел никакого понятия? Но, как следует из текста Ливия и Полибия, дело вовсе не в отливе, а в том, что на стене не оказалось карфагенских воинов. Даже если Нептун что-то и нашептал Сципиону во сне про отлив, то никто из богов римского пантеона не мог знать, что Магон совершит глупость и оставит стену со стороны моря без охраны. Вот этого Публий Корнелий точно предвидеть не мог. Если воспринимать информацию Полибия и Тита Ливия буквально, то получается, что в случае присутствия пунийцев на крепостной стене план Сципиона по прорыву в город со стороны лагуны был изначально обречен на неудачу. Здесь без вариантов. Аппиан же свидетельствует, что римляне вполне могли обойтись и без отлива, перейдя пресловутую лагуну вброд: «При приливе вода доходила до середины груди (сосков), при отливе же – до половины голеней» (VI, 21). И даже внезапно подувший северный ветер, о котором упоминает Ливий (XXVI, 45), не имел существенного значения. Подняв над головой оружие и штурмовые лестницы, легионеры могли спокойно дойти до берега. Недаром Полибий пишет о том, что римский отряд при переходе через лагуну сопровождали проводники (X, 14)! Чего явно не могло быть, если объяснять всё случившееся чудесным промыслом. Или к этим рыбакам тоже во сне явился Нептун и подсказал, как провести легионеров под стены Нового Карфагена? Поэтому всё чудесное и таинственное отбрасываем в сторону за ненадобностью.

Во время взятия города Сципион проявил себя как очень жестокий, циничный и расчетливый человек: «Пока происходила сдача, по всему городу избивали людей, не щадя никого из встреченных взрослых» (Liv. XXVI, 46). О том, что это происходило по прямому приказу полководца, нам поведал Полибий: «Когда Публий увидел, что в город вошло уже достаточно войска, он, согласно обычаю римлян, послал большинство солдат против жителей города и отдал приказание убивать без пощады всякого встречного и воздерживаться от грабежа, пока не будет дан к тому сигнал. Мне кажется, римляне поступают так с целью навести ужас на врагов. Вот почему часто можно видеть в городах, взятых римлянами, не только трупы людей, но и разрубленных пополам собак и отсеченные члены других животных» (X, 15). Рассказы о «доброте» Сципиона, мягко говоря, преувеличены и совершенно не соответствуют реальному положению дел.

Взятие Нового Карфагена породило массу слухов и вопросов ещё в древности. Наиболее показательным здесь является рассказ Тита Ливия об итогах этой военной операции: «Сципион велел позвать заложников-испанцев. Досада берет называть их число: у одних писателей я нахожу, что их было около трехсот, у других – три тысячи семьсот двадцать четыре; такое же разногласие и в остальном. Один пишет, что карфагенского гарнизона было десять тысяч, другой – семь, третий – не больше двух тысяч; в плен взято, согласно одному, десять тысяч, согласно другому, больше двадцати пяти. Силен, греческий писатель, говорит, что захватили около шестидесяти больших и малых «скорпионов»; Валерий Антиат – шесть тысяч больших и тринадцать тысяч малых: предела его вымыслам нет. Даже в именах полководцев есть расхождения: большинство считает начальником флота Лелия, но некоторые – Марка Юния Силана. Начальника карфагенского гарнизона, сдавшегося римлянам, Валерий Антиат называет Арином, а другие писатели – Магоном. Различно число захваченных кораблей, различны суммы захваченных денег и слитков золота и серебра. Если надо с кем-то соглашаться, то правдоподобнее средние числа» (XXVI, 49).

Сам Ливий приводит следующие данные: «Свободных людей мужского пола захвачено было около десяти тысяч. Тех из них, которые были гражданами Нового Карфагена, Сципион отпустил; он возвратил им город и все имущество, уцелевшее от войны. Было взято около двух тысяч ремесленников; Сципион объявил их рабами римского народа, но обнадежил скоро освободить, если они будут усердно изготовлять все, нужное для войны. Много молодых неграждан и сильных рабов он отправил на суда, чтобы пополнить число гребцов, а восемь захваченных кораблей прибавил к своему флоту. Кроме многочисленных жителей в городе были испанские заложники; Сципион позаботился о них, как о детях союзников. Взято было огромное военное снаряжение: сто двадцать очень больших катапульт и меньших двести восемьдесят одна, двадцать три больших баллисты и пятьдесят две меньших; очень много больших и малых скорпионов, множество мечей и метательного оружия; семьдесят четыре знамени. Сципиону принесли груду золота