Мой любимый враг - Рита Навьер

Дима

Я думал, что переболело. Не умерло, нет, и не забылось, конечно, но перестало жечь. Как будто рана потихоньку затянулась корочкой.

Зимой я сходил с ума, готов был лезть на стены, раздирать на себе кожу, чтобы хоть как-то унять боль в душе. Каждый божий день думал: всё, больше так не могу… А потом, когда уже, по-моему, совсем дошёл до ручки, в какой-то момент внутри будто всё выключилось или заморозилось. Я словно впал в анабиоз: первичные функции действуют и то на автомате, а в остальном – живой труп, которому ничего не хочется, ничего не надо.

В апреле отец сообщил, что они переезжают в Канаду. По работе, но надолго, а, может, и с концами, если всё устроится. Я почему-то не сомневался – у него всё устроится, как надо. Он всегда это умел.

«Живи в нашей питерской квартире, когда приедешь поступать. Пока не приедешь, здесь за квартирой последит Ксюшина родственница, ну а потом вы с ней как-нибудь договоритесь, да? Может, она съедет, может, вместе уживетесь… А куда ты собрался поступать-то? В наш госунивер? На какой факультет?», – спрашивал он незадолго до того, как уехать.

«Математика, программирование и искусственный интеллект».

Отца мой выбор не впечатлил, но он, слава богу, никогда не вмешивался и особо не лез ко мне со своим видением моего будущего.

Всё это время я жил по инерции. Будто меня самого запрограммировали, когда надо вставать, чистить зубы, идти в школу. Мне не хотелось никого видеть, не хотелось ни с кем разговаривать, да что там – мне и жить-то не хотелось. Я бы, наверное, в то время так и загнулся там, в одиночку. Даже не помню, ел я вообще что-нибудь или нет.

Тут над сказать спасибо моим одноклассникам, которые вдруг взялись меня опекать. Особенно девчонки. Даже на день рождения мой пришли, о котором я сам совершенно забыл.

Тогда меня раздражала вся эта их возня, но позже я понял, что был просто неблагодарной сволочью, а они – ну просто молодцы, что тут ещё скажешь.

Свой отъезд в Питер я воспринимал как факт. Где-то даже ждал, когда уже наконец уеду. И ощущал это, наверное, как бегство оттуда, где невыносимо горько, плохо, душно.

Не знаю, в какой момент опять всё изменилось. Может быть, что-то дрогнуло ещё тогда, когда Таня мне написала, но я пока сам не понимал. А по-настоящему меня пронзило, нет, прямо-таки обожгло осознание, что ещё несколько дней – и мы с ней никогда больше не увидимся, в маршрутке, перед экзаменом по истории.

Я сидел напротив неё и видел не девушку из далекого, почти призрачного прошлого, как мне всё это время казалось, а Таню, которую знаю всю, насквозь, каждую её черточку, запах, мимику… Знаю и чувствую, как будто она – часть меня. И всего через неделю эту часть придётся из себя вырвать. Именно так – вырвать с кровью, с мясом. Хотелось крикнуть: что мы делаем?! Зачем?

Она поймала мой взгляд, и на минуту мне показалось, будто мы друг друга понимаем без слов. Да я бы, наверное, и не смог в тот миг ничего произнести – горло перехватило.

Потом Таня отвернулась, разорвав этот момент, и я – тоже. Уставился в окно, но мысль о скорой разлуке прочно засела в уме. Теперь уже не как факт, а как ожидание чего-то неотвратимо-плохого. Невыносимо-горького. Я больше на Таню не смотрел, но видел её и чувствовал. Ловил её дыхание, малейшие движения. И ощущал, как дёргано и больно сжимается сердце.

Я и на выпускной-то этот пошёл только из-за Тани. Сдал деньги в последний момент, а до этого – как только ни уговаривали Диана и другие девчонки – отказывался наотрез. А тут вдруг судорожно ухватился за возможность снова увидеть её… на прощание. А, может быть, и не только увидеть, но и поговорить спокойно, без груза обид и упреков.

Не подумал я только о том, что там будет её отец.

Подойти к ней при нём – это же снова её подставить. Может, при народе он ничего бы ей и не сделал, но дома… Вдруг опять избил бы? Да наверняка.

Оставалось подождать, когда все расслабятся, и он в том числе, начнут туда-сюда бродить, танцевать. Тогда можно будет и с Таней без риска уединиться.

Но потом я вообще потерял её из виду. Нас ещё и рассадили, как назло, по разным залам. Но, главное, она была здесь. Я её даже мельком видел в проходе, но когда вышел в коридор – Тани уже не было.

Я прогулялся по дворику вокруг ресторана, наткнулся на Диану. Она плакала в одиночестве.

– Что случилось? Тебя кто-то обидел?

Она покачала головой, но всхлипывать не перестала. Наоборот, только заплакала ещё горше. Не знаю, как надо утешать плачущих девчонок – маму, когда она рыдала, я просто обнимал, пока она не успокаивалась. И Диану обнял, по-дружески, само собой. Но она никак не умолкала, дрожала, тихонько подвывая мне в плечо. Мне даже в голову пришла дикая мысль, что вот был бы номер, если б именно сейчас во двор вышла Таня. Слава богу, этого не случилось.

– Ну, перестань, Диан, – стал я приговаривать настойчивее, легонько хлопая ее по спине, – сегодня же у нас выпускной. Радоваться надо.

– Чему радоваться? – всхлипнула она. – Мы разъедемся кто куда. Ты… уедешь. Да?

– Ну да. Но…

– Скажи, я – уродина?

– Да нет. Конечно, нет, – слегка опешил я от такого перескока. – Ты очень симпатичная. Кто тебе такое сказал?