Есть, господин президент! - Лев Гурский

— Всеволод Ларионович, — сказал Лаптев, — выходит, этому Кунце… то есть настоящему Кунце, было известно все?

— Не все, конечно, не все, — качнул головой наш гостеприимный хозяин. — Но, не в обиду вам будь сказано, он знал гораздо больше, чем вы считали. А по-вашему, Максим, сумел бы человек сам, своими силами докопаться до этой истории так быстро — просто сидя в Интернете или в библиотеке? Нет. Поскольку Кунце выполнял мою просьбу, я не мог держать его в неведении, кое-что подсказал… Ведь именно к нему, к Максу-Иозефу в Кессельштейн, и ехал Триволис… тот самый человек в «мерседесе». Тот, которого убили. Другое дело, встреча должна была состояться при иных обстоятельствах — совсем не таких драматических. И все эти прочие сумасшедшие гонки на мотоциклах через всю Европу я не планировал. Кунце должен был приехать в Москву нормально, мирно, легально, без отвратительного нацистского шлейфа…

— Но вы же понимали, что растревожите осиное гнездо! — не отставал Лаптев. — Если человек грабит музей Гитлера, то можно представить, что поклонники фюрера не оставят это безнаказанным.

— Да не посылал я его грабить музей! — всплеснул руками бывший шеф-повар «Пекина». — Триволис должен был всего лишь купить листок у Пауля Штауфенберга, и на это ему были выданы очень приличные деньги. А он, видите ли, решил сэкономить и деньги оставить себе… Жадность, друзья мои, — скверное качество, а когда оно идет рука об руку с глупостью, то и катастрофическое. Я, впрочем, вины с себя не снимаю, отнюдь. Нельзя было брать в дело человека только на том основании, что он пра-пра-пра… словом, отдаленнейший потомок Максима Грека. Я, сентиментальный дурак, воображал, что это будет символично. Дескать, в шестнадцатом веке предок стянул у Парацельса книгу и спрятал ее, и теперь Триволис-младший помогает возвращению на круги своя…

— Стянул? Знаменитый богослов был жуликом? — фыркнула я.

— Максим Грек был, прежде чего, умнейшим человеком своего времени, — нравоучительно заметил Тринитатский. — Я считаю, он поступил по совести. Он очень боялся, что книга попадет к его сопернику, царскому врачу Булеву… Тот бы, конечно, не стал прятать манускрипт глубоко в библиотеке. Он был экспериментатор, азартный, рисковый человек. Он бы наломал дров — всем бы мало не показалось. Но, как говорят, бодливой корове Бог рогов не дает.

— Значит, лист, недостающий в книге, Парацельс выдернул еще раньше? — спросил Лаптев. — Я имею в виду ту страницу, которую вам доставили альпинисты? И как она вообще попала так высоко?

— Филипп Аурелий Теофраст Бомбаст фон Гогенгейм мог увлекаться, но знал границу, — ответил Тринитатский. — Монах, которого он встретил в Китай-городе, отправлялся в Тибет, в маленький высокогорный монастырь, и Парацельс отдал ему один из рецептов, от греха подальше… Вы не представляете, друзья, скольких трудов мне стоило вычислить то место! И затем передать туда послание… Хорошо еще, что в мире существует замечательная профессия — альпинист. Никто у них не спрашивает, зачем они лезут в горы. Спорт! Куда хотят, туда и лезут. И маленький бумажный листок не займет много места в кармане комбинезона…

— А что там был за рецепт? — заинтересовалась я.

— Вам лучше этого не знать, — вздохнул Всеволод Ларионович. — Пожалуйста, поверьте мне на слово. Даже у меня аппетит пропал на неделю, когда я понял, о чем там говорилось. «Вкусивший будет править миром» — верно сказано в комментарии к Ганджуре. Но умоляю, не спрашивайте, каким могло быть то правление и что осталось бы от нашего мира…

Опять нагнувшись к камину, хозяин не позволил пламени утихнуть. Огонь, получивший помощь, с новыми силами набросился на свою добычу, бросая багровые отсветы на стены, на лица, на кухонную утварь, расставленную по полкам. За окном солнце уже зашло. Наша история тоже близилась к концу. И лишь сегодня у меня и Макса было еще право удовлетворить свое любопытство.

— Всеволод Ларионович, миленький, — заискивающим тоном спросила я, — ну хоть намекните нам, почему? Почему именно вы занимаетесь этим делом? Кто вы? Скажите?

— Яночка, — улыбнулся Тринитатский, — ну ты же знаешь, кто я. Ты же лучшая ученица Адама. Я занимаюсь искусством еды. И, смею надеяться, неплохо. А все эти бредни про Совет Девяти… про Сиамских Мудрецов… про Вождей Атлантиды… Не верьте, прошу вас, это все для бульварных газет и чокнутого старика Бекташева… Просто так уж вышло, что несколько столетий назад один незаурядный алхимик увлекся немножко не своим делом. И эту его ошибку пришлось долго и мучительно исправлять. Теперь она исправлена. Точка.

Всеволод Ларионович разворошил кочергой последние комья пепла. Остатки того, что некогда называлось «Магнус Либер Кулинариус», улетели в каминную трубу. От первого рецепта до последнего.

— Вот и все, — сказал Тринитатский. — Прошло время ужасных чудес.

Вот и все, мысленно согласилась с ним я. Теперь мистер Алекс Роршак уедет обратно в Штаты и доложит своему Гогенгейму что книга Парацельса никогда уже не будет ничьей собственностью ни за какие деньги, и больше ему не надо давать объявления во всех газетах мира. И лучше бы этому Роршаку поскорее убраться, подумала я, злость моя на него еще не перегорела. Главная вина американца — не в том, конечно, что он принял Яну за путану, а в том, что он заявился к Окрошкину с расспросами и ненароком навел нацистов на Адама Васильевича. Те и решили, будто мой учитель знает об их утраченной реликвии…

Впрочем, Адам Васильевич поправится, в этом я не сомневаюсь. Завтра он выйдет из комы, Всеволод Ларионович принесет ему порцию свинины по-тринитатски, и еда поставит на ноги…

Леру Старосельскую, съевшую больше всех «парацельсиков», ждут великие дела. На новом витке своей популярности она будет баллотироваться в президенты. И наберет не три своих обычных процента, а гораздо больше… например, все шесть. Кстати, я так и не узнала о судьбе всех пирожных из самой первой, волшебной партии. Всего их была дюжина. Два слопала моя Пуля, три купил Погодин, пять — Лера. Куда делись остальные два, не помнят ни Черкашины, ни дед Дахно, ни продавщица Света…

Шаманы-камуцинцы скоро отправятся обратно на родину. Их мне надо бы поблагодарить отдельно. Если бы Халунай Удха не заговорил Органона, когда тот вздумал напоследок пострелять… В общем, нам повезло. Все довольно удачно сложилось — правда, но не для самого Органона. Он-то как раз предстанет перед судом — за то, что вытолкнул из окна двух уважаемых людей. Но мне, кровожадной, особо не жаль ни их, ни его. Что касается Макса, то я почему-то уверена: генерал не станет наказывать его слишком сильно за то, что Лаптев не смог помешать молодчику. Трудно совершать подвиг, когда ты привязан к креслу. Тем более, в это время Макс формально был в отпуске, то есть не при исполнении…