Есть, господин президент! - Лев Гурский

— Мое-е-е-е! — выкрикнул я и вытянул руку навстречу Тиме. — К ноге!

— Мое-е-е-е! — эхом отозвался Погодин и точно так же потянул жирные ручонки в сторону меня. — Я гла-а-авный!

С облегчением я понял, что Тимино мычание на меня не действует. Но тут же осознал: ведь и мои ведь команды не действуют на Тиму! Мы уравновесили друг друга? Но я же съел больше!

Додумать мысль я не успел: меня легонько стукнули по затылку, и это сделал не человек, а потолок! Мамочки мои, летю-ю-ю-ю! — и, думая это, я уже не стоял на полу, а парил под потолком.

И Тима тоже парил. Мы оба парили! Как два воздушных шарика, как две чертовых резиновых Зины, надутые гелием, я и Погодин болтались высоко над полом. Откуда здесь, на хрен, такой побочный эффект? Сука, Парацельс, что за шутки? Мы так не договаривались! Я невесомость не заказывал… мне она не нужна, я не могу быть шариком, это же несолидно в моем положении!

Не окажись под рукой ажурного светильника, за который я успел удержаться, я мог запросто вылететь — прямо в открытое ок…

О, дьявол, а ведь Тима в самом деле направляется в окно! И не по собственному желанию, но по зову стихий: откуда-то взявшийся под потолком ветерок — легчайший для людей и могучий для нас, двух невесомых пузырей, — без труда выдувал моего бывшего соратничка за пределы здания. Барахтаясь, Погодин ухватился за оконную занавеску и в последнюю секунду смог притормозить: руки и голова еще внутри, жопа и ноги уже снаружи, и жопа намного выше головы.

«Девочка плачет, шарик улетел, — подумал я, завороженный этим странным зрелищем, — ее утешают, а шарик летит».

Тонкая занавеска оборвалась. Всхрюкнув от ужаса, шарик-Тима выпорхнул из комнаты, и сейчас же где-то у нас над головой что есть сил взвыла тревожная сирена. Громкий механический голос гнусаво завел: «Опасность! Опасность! Над режимной территорией ЦКБ обнаружен неопознанный объект! Опасность! Над режимной территорией…» Боевая автоматика ПЗРК на крыше засекла цель — возможного летучего террориста-камикадзе. Если в корпус Тимы Погодина не встроена система «свой-чужой», то через пять секунд система ПЗРК не получит ответа на нужной частоте, а если ответа не будет вовремя, то еще через пять секунд…

От пулеметного грохота у меня заложило уши. Мимо нашего окна, кувыркаясь, пролетело вниз что-то небольшое и ярко-красное — ошметки человека-шарика. Мой любимый цвет, мой любимый размер…

Хрупкий рожок светильника обломился и остался у меня в руке. Опора пропала. Ветер, падла, тотчас же воспользовался этим и потянул за шкирку — туда, в смертельный прямоугольник окна.

Спасибо моему инстинкту самосохранения! Я сам и подумать не успел, а тело, повинуясь этому древнему чувству, само как-то поднырнуло вниз, развернулось в полете и ухватилось пальцами за мягкую от солнца, рассыпающуюся жесть оконного карниза.

— Органон, мать твою! — провопил я, заглядывая в комнату. Даже если вся любовь из пирожных ушла в невесомость, у меня еще остался один не привязанный соратник. — Органон, быстро дай руку! Да скорее, не зли меня! Руку, говорю! Получишь повышение!

Юный ублюдок не тронулся с места, словно не слышал моего вопля.

— Эй, помогите же кто-нибудь!

Мягкая жесть карниза хрустнула у меня в руке. Последнее, что я услышал, отламываясь от окна и улетая вверх навстречу пустоте и сирене, были три возгласа, прозвучавшие почти одновременно:

— Я теперь лидер «Почвы»!

— Миллиард долларе!

— Юрка, ты опять перепутал корицу и кориандр!

Глава тридцать шестая Миссия выполнима (Яна)

Я люблю камины — не за их умение обогреть наши руки и ноги: это и калориферы могут, подумаешь, не велика проблема! К тому же летом греться нет особой нужды — чаще всего и так тепло. Я люблю камины за другое. За обманчивое, но прекрасное чувство уюта и спокойствия, которые возникает у людей, сидящих вблизи открытого огня. Даже у тех людей, чьи головы все еще идут кругом от невероятных, немыслимых событий, только что ими пережитых…

— Это была левитация, да? — тихо спросила я у хозяина.

Тот пошуровал кочергой в камине, дав огню разгореться всласть и насытиться в свое удовольствие, а затем ответил:

— Можно и так сказать. У Парацельса было своеобразное чувство юмора. Многие его рецепты различаются всего одним ингредиентом, а их последствия… вы сами их видели. Правда, он всегда честно расставлял значки предупреждения. Если вы, Яна, обратили внимание, там у него внизу, прямо под рецептом, имеется пиктограмма «quatere alas», то есть «махать крыльями». Хотя и тут прячется небольшое лукавство. У этого феномена, насколько я могу судить, иная природа — речь идет не о полете Икара, а, скорее, о парении монгольфьера или аэростата. Ты можешь подняться ввысь, но дальше ты во власти воздушных потоков…

Макс смущенно кашлянул:

— Когда вы там появились, прямо из окна палаты напротив, мне ведь на секунду показалось… в общем, что и вы к нам прилетели.

Я тоже помнила это волнующее мгновение: адская сирена на крыше воет-надрывается, Светка визжит как ненормальная, Дахно ругается, американца громко тошнит цифрами с большими нулями, Органон вверх-вниз машет пистолетом — того и гляди кого-нибудь пристрелит… И тут из ниоткуда возникает старичок-невеличок в смешной треугольной шапке, хлопает в сухие ладошки и объявляет: «Ша! Обеденный перерыв!». Следом за ним вваливаются две дылды, обвешанные тросами, и втаскивают мешок с бутербродами, пахнущими обалденно. И весь ужас куда-то мигом пропадает…

— Нет-нет, дорогой Максим! — засмеялся Тринитатский. — Я ведь не Карлсон, не муха, не цеппелин. Ни летать, ни лазать по отвесным стенам в жизни не умел. Спасибо нашим альпинистам, Толе Шалину и Коле Болтаеву они меня на себе подняли — благо вешу я совсем мало… Вам, Яночка, тоже большое спасибо: вы нам очень вовремя подсказали, где вас искать.

— Я? — удивилась я. — Когда это я успела?

— Ну как же? А записка, которую вы оставили вместе с книгой? Вы же там ясно написали, что убегаете по важному и срочному делу. Я, как прочел, сразу все понял. Что для Яны Штейн может быть важней и срочней, чем навестить заболевшего Адама?

Я покраснела и потупилась: мое «важное дело», о котором я накорябала в записке, было всего только нашей погоней за Погодиным. Всеволод Ларионович, вы думаете обо мне лучше, чем я того заслуживаю. Но я исправлюсь, обещаю!

Макс опять кашлянул — уже в который раз за вечер. Кажется, у него на языке вертелся очередной вопрос. Даже теперь, когда хозяин дома поведал нам о многом без утайки, капитан ФСБ еще не исчерпал своего любопытства. Да и я, признаться, тоже.