Неизвестный В.Я. Пропп. Древо жизни. Дневник старости - Владимир Яковлевич Пропп

Свет внутренний пробил пределы знанья,

И в разрушеньи дух мой обновился.

Любую ветку трогаю любовно.

Багрянец осени меня так тяжко ранит.

Я на колени стану и чистейшей

Коснусь я ризы легкими губами.

Публикация и перевод Г. А. Тиме и Р. Ю. Данилевского.

Автобиография[333]

Родился в 1895 г. в г. Ленинграде. Отец – конторский служащий, скончался в 1919 г., мать – домашняя хозяйка, скончалась в 1942 г. в Ленинграде.

В 1918 г. окончил историко-филологический факультет Ленинградского университетата по разряду славяно-русской филологии. С 1918 по 1928 гг. преподавал русский язык и литературу в средних школах г. Ленинграда. В 1926 г. был приглашен преподавать немецкий язык в Политехнический институт. Немецкий язык преподавал в ряде вузов до 1934 г. В Плановом институте ведал кафедрой иностранных языков. Во 2-м Ленинградском педагогическом институте иностранных языков ведал кафедрой германской филологии. В 1932 г. был приглашен доцентом на кафедру романо-германской филологии в Университете. С открытием в Университете кафедры фольклора (1937) перешел на эту кафедру, где и состою поныне в качестве профессора.

Основная научная специальность – фольклор. Научную работу вел при Государственном Географическом обществе, при Институте языков Запада и Востока, при Институте истории искусств, в Институте русской литературы Академии наук.

В 1938 г. мне было присвоено ученое звание профессора и степень кандидата филологических наук без защиты диссертации. В 1939 г. мной была защищена докторская диссертация.

Во время Великой Отечественной войны находился в Ленинграде до марта 1942 г., эвакуирован в Саратов вместе с Университетом и вместе с Университетом же был реэвакуирован.

Примечания

Выписка из личного дела В. Я. Проппа за № 3322 вносит некоторые уточнения и дополнения в послужной список Владимира Яковлевича.

1918–1928. Преподаватель 11-й трудовой школы в Ленинграде.

1926–1928. Преподаватель русского языка и литературы 102-й трудовой школы.

1928–1930. Преподаватель немецкого языка в Политехническом институте.

Окт. 1928 – май 1929. Преподаватель иностранного языка на Высших курсах библиотековедения.

11. IX.1929-11.XII.1932. Преподаватель иностранного языка в Комвузе им. Сталина.

1930–1936. Доцент, зав. кафедрой иностранных языков Планового института Госплана.

1938–1942. Профессор, зав. кафедрой германской филологии 2-го педагогического института иностранных языков.

Последняя запись в послужном списке:

1. IX. 1966. Освободить от занимаемой должности в связи с переходом на пенсию по возрасту. Зачислить с 1.IX.66 на должность профессора-консультанта. <…>

Публикация А. Н. Мартыновой.

Речь на юбилее весной 1965 года[334]

Я сердечно благодарю всех тех, кто сегодня так тепло, так сердечно и так снисходительно говорил обо мне. Всякому человеку, если он трудится и любит свой труд, хочется одного: хочется признания. Услышать такое признание в конце жизни, да еще в таких ярких и дружественных формах – это большое счастье. Это значит, что я жил не совсем зря.

Здесь много говорилась о том, что я сделал. Сделал не так уж много. Но то, что я сделал, я мог сделать только потому, что годы, когда я начал слагаться, конец 20-х и 30-е годы, были годами бурного развития советской науки после Гражданской войны. Эта волна вынесла меня на гребень. Я хочу назвать здесь тех людей, тех ученых, которые имели на меня влияние после окончания университета.

Университет я окончил в 1918 году и 10 лет преподавал в средней школе. Преподавал днем, а по ночам, на праздниках, на каникулах писал книгу, которая потом вышла под названием «Морфология сказки». Писал в одиночку, ни с кем не советуясь, без всякого руководства. И когда работа была кончена, я решил, что мне надо из моего одиночества выходить. Я решил пойти к Бор[ису] Михайловичу] Эйхенбауму, которого немного знал еще по университету. Б[орис] Михайлович] встретил меня очень внимательно и дружелюбно, а затем высказался, и итог его может по существу быть сведен к трем словам. Что же? Значит, все подчиняется одной закономерности? Это очень утешительно. Эти слова означали для меня признание крупного литературоведа. Но я решил, что надо еще пойти к специалисту по фольклору и этнографии, и я пошел к Д. К. Зеленину. Он тоже выслушал меня очень внимательно, и тоже по существу сказал три слова. Он сказал: это очень интересно. После этого я пошел еще к В. М. Жирмунскому, который тоже выслушал меня с большим интересом, полистал рукопись, и тоже сказал три слова; он сказал: это мы напечатаем. Отсюда и началась вереница моих работ. Если бы эти три человека меня отвергли, я, вероятно, не стал бы больше писать. Но они меня не отвергли.

Но мне нужно было научное общение. Я знал, что при Географическом обществе есть отделение этнографии, а в составе отделения – комиссия под многообещающим названием – «Сказочная комиссия». Возглавлял эту комиссию не кто иной, как сам непременный секретарь Академии наук, академик Сергей Федорович Ольденбург. Секретарем ее была Надежда Павловна Гринкова, впоследствии видный лингвист, профессор Герценов-ского института. Через нее я записался на прием к Ольденбургу. И вот настал день приема. Кабинет Ольденбурга находился в здании Академии наук за колоннами этой замечательной кваренгиевой постройки, которая так величественно отражается в Неве. Перед кабинетом – маленькая приемная, битком набитая разными старорежимными дамами, которые ждали от Ольденбурга всякого содействия. Он был в силе, с ним считались в ЦК. По Волге даже плавал пароход «Академик Ольденбург». И вот открывается дверь, и дежурный спрашивает: «Кто здесь Владимир Яковлевич Пропп?» Мимо всех этих старорежимных дам я прохожу первый, С[ергей] Федорович] встретил меня с изысканной вежливостью и неподдельной теплотой и сердечностью. Он ласково и внимательно стал расспрашивать меня о моей работе и обо мне самом. Меня поразила его манера обращаться со мной. Кто я? Маленький, никому неведомый учитель, а разговаривают со мной так, как будто я какая-нибудь значительная величина. Вот тут я получил урок, который я запомнил на всю жизнь. С[ергей] Федорович] обладал качеством, которое я не могу назвать иначе, как большая культура сердца. И вместе с тем это был ученый мирового масштаба, замечательный ориенталист. Он был энтузиаст сказки, любил ее, пожалуй, больше всего на свете. «Сказочная комиссия» собиралась у него в кабинете два-три раза в месяц. Она состояла из пяти-шести человек энтузиастов. Меня он просил выступить с докладом. Доклады, беседы, которые там велись, блестящие резюме, который он давал, и стали моей и научной, и человеческой школой, тут я и рос как ученый. Тем временем В. М. Жирмунский привлек меня в Инст[итут] ист[ории] искусств; тут имелось отделение народного искусства и