Вторжение - Станислав Гагарин

Вырви Глаз пожал плечами.

— Вроде бы они… Таких я уже видел. Чистой воды ОМОН, командир! Век свободы не видать!

— Если это так, — усмехнулся Шкипер, — то тебя, Вырви Глаз, они отправят на тот свет без предварительной отсидки.

— И что делать?

— Скажи кентам, чтоб присмотрели. Узнай, где эти бакланы ночуют, устрой проверку. Только без шухера! Не наследи… Нам паника сейчас без надобности, Вырви Глаз. Завтра уходим навсегда.

LIV. СХВАТКА В НОЧНОМ ЛЕСУ

В Севастополе теплоход «Великая Русь» стоял у причала. Майор Ячменев с Еленой Сергеевной пребывали среди пассажиров внизу, затем поднялись на борт лайнера.

Пассажир с висячими бакенбардами и в матерчатой шляпе с мягкими полями, расцветкой в горошек, в зеркальных светофильтрах обратился к майору, который смотрел на Севастополь, затягиваясь порой из прямой, капитанской трубки.

— Вам не кажется, претенциозным название этого теплохода? — спросила шляпа в горошек.

Ячменев недоуменно смотрит на него.

— «Великая Русь»! Хо-хо… Это же типичное проявление славянофильства и шовинизма! Прямо-таки общество «Память»… Тогда нужна и «Великая Якутия», «Великая Литва»… Так мы и «Великую Чукотку», теплоход «Великий Нагорный Карабах» на флоте заведем!

Комбат смерил пристальным взглядом пассажира.

— А почему бы и нет, — жестко проговорил он. — Именно это и заложено в наших планах. А пока же пусть будет «Великая Русь». С этого мы и начнем. Есть возражения?

— В принципе, я, конечно… Теоретически, то есть… Не возражаю, разумеется, и в то же время…

Горошек запутался и в растерянности умолк.

— Ну, спасибо, — усмехнулся майор. — Не возражаете, значит? Уважили… Разрешили сохранить «Великую Русь». Спасибо!

Сунул погасшую трубку в карман и отошел от пассажира в шляпе с обвисшими полями.

«Пригласить на роль сего персонажа Михаила Козакова, — подумал Станислав Гагарин. — Именно этого бывшего красавчика вижу я в горошковой шляпе…»

Навстречу, едва не столкнувшись с Ячменевым, попался мальчишка лет двенадцати.

— Дядя, — сказал он майору, — а ведь ты герой…

Ячменев был явно смущен.

— С чего ты это взял, мальчик?

— А у меня глаз пронзительный. Людей чую: герой он или жулик. И я вовсе не мальчик, — ответил парнишка. — Юнга «Великой Руси» по имени Александр.

— Тогда мы с тобой тезки… А сам-то ты герой?

— Пока нет. Но буду. Встретимся еще, дядя Александр.

«Славный мальчишка! — подумал Александр Иванович, отходя от фольшборта. — Кого-то напоминает мне… Кого же? Тома Сойера как будто. И еще одного парнишку, не могу вспомнить, где обретается он и почему сейчас я подумал о нем… Странно. Словно вижу этого смышленого юнгу глазами другого человека».

Медленной походкой, немного вразвалку, расслабленно пружиня шаг, но готовый мгновенно собраться в совершенную машину для рукопашного боя, командир батальона обходил палубу огромного лайнера, который пришвартовался рядом с Графской пристанью Севастополя.

«Хорош гусь, — подумал Александр Иванович о коротком, но весьма многозначительном разговоре с пассажиром в гороховой шляпе. — Название «Великая Русь» ему не нравится… Проявление шовинизма! А называть Россию сукой — проявление патриотизма? Откуда они выползли, таившиеся до поры дерьмократы? Вот уж поистине засилие и триумф ничтожных, но опасных — увы — говнюков!»

Он подумал, что подобные типы существовали всегда, замаскировавшись в тоги радетелей развитого и прочего социализма.

Майор Ячменев исправно следил за событиями в стране, умел правильно оценить политическую обстановку. И не потому только, что обязан был делать это в качестве командира батальона, отца родного для нескольких сот матросов, прапорщиков и офицеров. Александр Иванович и сам по себе являлся любознательной, пытливой личностью.

Но сегодня, во время ознакомительной прогулки по палубам «Великой Руси», он вдруг почувствовал: размышляет непривычно, думает о том, чего не знал прежде и в незнакомых доселе выражениях.

Вот всплыли вдруг в сознании архисовременные размышления: «А армию сокращать, по мере водворения доверия и сокращать до минимума, до ничтожества. Денежки-то и найдутся. Да и чего ты боишься? Разве я не читал, да и теперь уже пишут, что ее можно наполовину сократить и что ничего не будет, — это теперь-то, теперь, когда все нас съесть хотят и у каждого камень за пазухой…»

Откуда пришли к майору Ячменеву эти мысли? Из статьи Карема Раша или Александра Проханова? Стиль, правда, с ихним вовсе не схожий.

Комбат не раз слышал антиармейские размышления из уст тех, кто не только пороха, запаха сапожной ваксы не нюхал. А туда же… Асфальтовые, площадные стратеги, мать бы иху туда-сюда и через канифас-блок!

И тут же майор увидел семьдесят седьмую страницу двадцать седьмого тома Полного собрания сочинений великого писателя, на которой значилась помстившаяся ему цитата. И там еще фраза:

«Мы такого изобретем философа, красавчика, который выйдет и начнет читать на тему веселости и невинности и в которого разом влюбятся все дамы…»

— Как в Ельцина, царя Бориса, — усмехнулся Александр Иванович. — Но это написано не про него, уж точно.

«…Газета, в которой ни одного слова правды, нарочно такую, а все самые веселые вещи — фокусы. Мы устроим целую новую академию, чтоб занимались впредь фокусами…

Да ведь на это уйдут все доходы России.

Почти все. Но тем лучше. Все увидят, как мы безвредны, как мы невинны и как твердо стоим на нашей идее.

А миллиард на дорогу — разумеется, в западном направлении, уточнил Ячменев — где взять?

Ну лишний миллиард. Заём и шабаш!..

…А заём, заём, всеевропейский заём на всечеловеческом рынке. И что такое лишний миллиард? Лишний миллиард ничего.

…Ну а земля-то, земля-то как будет, без денег-то, русская-то земля?!

Как-нибудь. Да что ты об русской земле? Все превосходно будет. Главное мир, а затем и все.

…Все позволено и все спрятано — вот.

Да ведь это, пожалуй, то самое, к чему и ведут нас в газетах наши русские передовые умы. Они только дальше носа не видят, а потому и не предчувствуют, куда можно прийти. А идя за ними, мы именно к тому и придем, то есть, к веселости и невинности».

Теперь уже Александр Иванович знал, что написал эти слова Федор Михайлович Достоевский — и так попал в жилу! — восхитился Ячменев — сто десять лет тому назад родились означенные строки, а будто с нами в мудёной перестройке живет видящий далеко за бугор мудрец.