Роковое наследство - Поль Феваль

Кроме того, они хотели застраховать себя от любых неожиданностей, которые могли произойти при встрече с господином Карпантье. А тот должен был вот-вот приехать. Они, естественно, полагали, что он сразу кинется к своей дочери. Вы поняли меня, дорогая Ирен? Это было второе дело.

Откуда было знать Маргарите, что в письме указан другой адрес? Она приготовилась съесть добычу, но добыча и не собиралась идти к ней в руки.

Зато итальянец, который не ждал сегодня никаких визитов, сам того не ведая, предоставил свою комнату господину Карпантье.

В общем, я довольно ловко управилась со всеми их интригами. А вам как кажется?

В итоге дело обстояло таким образом: господин Ренье уже находился в особняке де Клар. Карета Маргариты, которая почти всю ночь простояла у Дверей, должна была отвезти туда и мадемуазель Ирен, потом вернуться и отвезти Маргариту, рассчитывавшую прихватить с собой и господина Винсента.

Хлоп! И ловушка закрылась! Станет ли отец хранить свои тайны, зная, что его детям грозит смертельная опасность?

При этих словах Винсент уронил голову на грудь и пробормотал:

– Нет никаких тайн, я просто-напросто сумасшедший.

– И очень хорошо, – подхватила укротительница, – я предпочитаю считать, что вы безумец, а не негодяй, дорогой господин Карпантье. Хотя, конечно, это дело вашей совести. В общем, пора нам заканчивать этот разговор. Одним словом, пока Маргарита болтала, у могилы шла большая работа: господин Кокотт с товарищами вскрывали склеп.

Вдруг раздался басовитый собачий лай. Собака лаяла изо всех сил в двух или трех сотнях шагов от могилы. Господин Пиклюс, который сторожил угол ближайшей аллеи, сказал:

– Бестолковый Симилор! Вот что значит нанимать полных идиотов! Он упустил Богатыря, а это самая опасная собака в своре!

– Двадцать луидоров тому, кто заставит собаку замолчать, – проговорила Маргарита.

Зашуршали листья – кто-то отправился зарабатывать двадцать луидоров.

Богатырь тем временем приближался, рыская по кустам. И лаял все громче и громче. Черные Мантии разволновались. Они-то считали, что приняли все меры предосторожности, и не сомневались, что находятся в полной безопасности.

И я тоже немного перепугалась. Понятно, что дозорный уложит дога через секунду-другую. А вот если через пять? Десять? Я подумывала, не пора ли мне улизнуть, раз я знаю почти все, что хотела узнать? Но как уйти посреди спектакля, когда интерес только-только подогрели?

Тем более что вот-вот ожидалась развязка и, разумеется, всякие сюрпризы.

Лай собаки внезапно резко оборвался.

– Хороший удар! – одобрил доктор Самюэль. – Нож, похоже, перерезал яремную вену.

И почти одновременно мы услышали торопливые шаги. Появилось это ничтожество – Симилор, весь дрожащий и едва державшийся на ногах. Симилор – это чудо в перьях, больше я о нем ничего не скажу, потому что господин Канада, мой второй муж, связан с ним дружескими узами. Так вот, Симилор до того запыхался, что слова вымолвить не мог.

Наконец к нему вернулся дар речи, и он объяснил: когда они травили сторожевых собак ядом, он пожалел Богатыря и сохранил ему жизнь – уж больно красивая собака! Вдобавок у него есть знакомый англичанин, который согласен выложить за Богатыря целых пятьдесят франков, потому что очень любит красивых собак. Так вот Симилор держал Богатыря на коротком поводке и, чтобы тот не сорвался и не наделал бед, прикармливал его мясом.

Они с Богатырем проходили мимо одного очень густого кипарисового куста, как собака вдруг стала кидаться на этот куст, вырываться и лаять. У Симилора не хватило сил удержать ее, и вскоре она исчезла за густыми ветками.

В кустах послышался шум борьбы, но увидеть, кто там спрятался, Симилор так и не смог.

Богатырь лаял как сумасшедший, потом захрипел и затих.

А ласковый надтреснутый голос произнес из чащи:

– Тебе уж больше не залаять, бедная моя собачка!

Тут кипарисовые ветки раздвинулись и пропустили тощего старичка, кутавшегося в теплое пальто. Старику на вид было не меньше ста лет. Он выбрался из кустов, таща за собой мертвую собаку.

Симилор сказал, что в жизни не видел более худого и бесплотного старика. Он казался прозрачным. Пергаментную кожу его мертвенно-бледного лица прорезали глубокие морщины.

– И куда он пошел? – спросила Маргарита.

Но Симилор не ответил, продолжая рассказывать:

– Когда-то я два или три раза видел полковника, и если бы он не лежал в земле, я поклялся бы, что это он. Старик прошел совсем рядом со мной, поприветствовав меня дружеским кивком, а сам тихонько продолжал бормотать: «Милые мои голубчики, столько доставили себе хлопот, ах, столько хлопот! Совсем ненужных хлопот. Держи-ка, друг мой, й возвращаю тебе твою собачку. Если хочешь, можешь сделать из нее чучело. Вот уже больше года, как я сюда переселился, место здесь очень мирное. Но если сюда будут приходить и тревожить усопших, которые дорого заплатили за свой вечный покой, придется пожаловаться правительству».

«Охотники за Сокровищами» слушали его с открытыми ртами. И вовсе не потому, что верили в призраков, нет, совсем не потому.

И как раз в ту минуту, когда Симилор рассказывал, как древний Мафусаил пожелал ему спокойной ночи и удалился, едва передвигая свои тощие ноги, а потом будто растворился в воздухе возле какого-то фамильного склепа, как раз в эту минуту решетка могилы полковника зажглась бенгальскими огнями. И послышалась музыка, честное слово. Затем петли заскрипели, дверь склепа приоткрылась, и из него без малейшего смущения четверо молодых мужчин вынесли гроб, при этом они еще и посмеивались.

– Да мы не человека несем, а зайца, – говорили они. – Похоже, Отец сильно уменьшился по мере изгнивания. Тут осталось не больше десяти килограммов от его и так ничтожного веса.

XXII

ДВЕ МУМИИ

Слушатели госпожи Канада достойны того, чтобы их описать. Все они внимательно слушали, но степень внимания была у каждого своя. Хочу напомнить, что странный ее рассказ таил в себе угрозу – ощутимой и близкой опасности. Разворачивающаяся драма составляла суть жизни слушателей, и каждый из них в этой драме играл собственную роль.

Винсент Карпантье оставался спокойным и мрачным, будто ничего нового для себя он не узнал. Когда укротительница рассказала о собачьем лае, он подтвердил:

– Все это правда, я слышал и людей, и собаку.

Ирен и Ренье слушали рассказчицу с исключительным вниманием, как мы это только что видели.

К тому же у Ирен свежи были в памяти разговоры с графиней де Клар.

Вообще эта ночь казалась невероятной, неправдоподобной пьесой, которая, однако, все больше претендовала на подлинность и реальность происходящего.