Демон, которого ты знаешь - Айлин Хорн

мыслях, которые бродили у него в голове, но почти ничего не говорил о своих чувствах. При этом он щедро приправлял повествование едкими шутками по поводу бытующих среди психотерапевтов штампов и клише, а также комментариями, смысл которых можно обобщенно выразить одной фразой: «Вы, мозгоправы, просто помешаны на прошлом». Я же при этом с грустью вспоминала времена, когда работала в таких лечебных учреждениях, как Бродмурская больница, и имела дело с пациентами, которые по большей части признавали, что они нуждаются в помощи, и были готовы потрудиться, чтобы эту помощь получить. Я никогда не думала, что в сопротивлении Дэвида моим попыткам до него достучаться есть что-то личное; наоборот, у меня было ощущение, что это не имеет никакого отношения ни лично ко мне, ни к кому-либо другому. Временами общение с ним было утомительным и неприятным, и мне приходилось отмечать это в блокноте как интересный факт – и продолжать работать.

Иногда люди, берущие у меня интервью, интересуются, как я борюсь с негативными чувствами, если они возникают у меня по отношению к пациенту. При этом журналисты, видимо, исходят из того, что возникновение каких-либо эмоций предполагает совершение неких действий. Я же знаю, что верно как раз обратное: чувства – это не факты. Я часто говорю об этом ученикам и практикантам, но они обычно пропускают мои слова мимо ушей. Общение с пациентом – не схватка и не испытание выдержки, если не считать ситуаций, когда вам приходится против собственной воли сохранять нейтральное выражение лица и сидеть неподвижно. Собственно, я как раз приветствую возникновение у меня любых сильных чувств, потому что они могут отражать чувства пациента и помогают понять, о чем думает или какие эмоции испытывает мой подопечный (я уже не раз демонстрировала это в рассказанных мной историях). У меня не было сомнений, что мой эмоциональный негатив по отношению к Дэвиду отчасти был причиной того, что я вопреки обыкновению решилась продлить его лечение, – обычно я предпочитаю завершать работу с частными клиентами в короткие сроки. Нет, Дэвид не казался мне совсем уж отталкивающим и он был не похож на человека, находящегося в состоянии депрессии. Однако я не могла отделаться от ощущения, что за теми «спектаклями», которые он передо мной разыгрывал, стоит что-то по-настоящему серьезное и даже опасное. Поскольку у меня был большой опыт работы со сложными пациентами, в том числе с такими женщинами, как Лидия и Сара, я очень опасалась, что Дэвид пытается скрыть от меня что-то очень важное. Я заметила, что время от времени он пропускал сеанс, не предупредив меня заранее о том, что не придет, а также опаздывал, не приводя никаких объяснений, – такие действия могут быть сигналом о возможности агрессии.

Как-то раз он явился ко мне в крайне возбужденном состоянии и принялся рассказывать об очередной ссоре с Хелен, администратором его офиса (мне почему-то казалось, что эта женщина должна постоянно находиться на грани нервного срыва). Дэвид к этому времени уже вернулся на работу. Он обвинял Хелен во всех неприятностях, которые произошли с ним в тот день, и называл ее шлюхой и дешевкой, поскольку, будучи уже женщиной средних лет, она так и не вышла замуж (по словам Дэвида, выходило, что у нее «лучшие годы уже позади»). Я невольно подумала, что многое из сказанного им о Хелен вполне применимо и к нему, но промолчала. Я настолько идентифицировала себя с Хелен и с таким трудом сдерживала гнев, который у меня вызывали нападки на нее со стороны Дэвида, что едва не пропустила нечто важное. А именно – слова Дэвида о том, что это был день его рождения, а дети не позвонили ему и вообще никак не дали о себе знать. Поняв это, я едва удержалась, чтобы не высказаться по этому поводу – например, не бросить небрежно: «Странно, что вас это удивляет». Или: «А разве они обязаны вас поздравлять?» Однако я ограничилась лишь вопросом, что мой собеседник в связи с этим чувствует.

– Я вовсе не расстроен, если вы на это намекаете, – ответил Дэвид.

– Не расстроены? – переспросила я.

Тут Дэвид повысил голос, чего раньше никогда себе не позволял.

– Да бросьте, доктор. Вы ведь прекрасно знаете, что я имею в виду. Не стану я плакать в подушку сегодня вечером. И я вовсе не испытываю печали.

Последнее слово он произнес с сильным нажимом и с такой интонацией, словно хотел сказать, что испытывать печаль в подобной ситуации просто смехотворно.

– Но если вы не печалитесь, что же вы тогда чувствуете? – продолжила я свои расспросы.

Мой собеседник ответил, что он сердится («в конце концов, я столько для них сделал, что они могли хотя бы позвонить и пожелать мне счастливого дня рождения»). А затем Дэвида прорвало.

– Неужели это так трудно – просто позвонить? Я работал как проклятый, чтобы у них было все, что было у меня, даже больше – лучшие школы, уроки тенниса, да мало ли что. Люси никогда не имела склонности к учебе, но Том… Я хотел, чтобы он пошел учиться в медицинский институт. И у него были для этого мозги. И что же он сделал? Пошел на какие-то курсы драматургии, стал изучать сферу СМИ. Нашел что выбрать! А теперь таперствует в пабах и клубах, чтобы заработать себе на пропитание, иногда подрабатывает частными уроками игры на фортепьяно. Я дал ему все – а он все разбазарил. Я, черт дери, просто не могу в это поверить!

Дэвид сделал паузу, чтобы перевести дыхание. На налившемся кровью лице легко читались весьма сильные негативные эмоции. Он явно испытывал болезненные чувства, это было очевидно, к тому же он использовал самые крепкие выражения, которые я когда-либо от него слышала. Да и тирада, которую он произнес, была для него необычно длинной. И, хотя она была выдержана в ставшем уже привычным для меня самоуверенном и капризном тоне, мне показалось, что я услышала в словах моего собеседника мучительную тоску по сыну, причем такому, который был бы таким же, как он сам. Комментируя сказанное пациентом, я была очень осторожна в выборе слов.

– Дэвид, вы сердитесь на сына за то, что он не пошел в медицину, хотя вы сами в профессиональном плане пошли по стопам отца?

Он пожал плечами:

– Я бы так не сказал.

Стараясь подавить раздражение, которое вызвал у меня этот штампованный ответ, я пошла немного дальше:

– Вы жалеете о том, что не были достаточно близки со своим отцом?

Уже произнеся эти слова, я поняла, что, скорее всего, это было ошибкой – они задали