Революция без насилия - Мохандас (Мохандус) Карамчанд Ганди

Старший поверенный возразил:

– В таком случае очень вероятно, что суд аннулирует решение арбитров в целом. Ни один здравомыслящий поверенный не станет подвергать риску дело своего клиента. Во всяком случае, я не пойду на такой риск. Если же дело будет слушаться заново, неизвестно, какие еще расходы понесет наш клиент и каков будет окончательный исход дела!

Клиент присутствовал при этом разговоре.

– Думаю, – сказал я, – что и наш клиент и мы обязаны пойти на этот риск. Где гарантия того, что суд поддержит решение арбитров только в том случае, если мы скроем ошибку? Но предположим, сообщив об ошибке, клиент потерпит неудачу, что в этом плохого?

– Но зачем нам вообще сообщать об ошибке? – спросил старший поверенный.

– Уверены ли вы в том, что суд сам не раскроет этой ошибки или что наш оппонент не обнаружит ее? – сказал я.

– Тогда, может быть, вы выступите в суде по этому делу? Я же не могу отстаивать его на ваших условиях, – решительно заявил старший поверенный.

Я скромно ответил:

– Раз вы не хотите выступать в суде, я готов изложить свои доводы суду, если наш клиент этого пожелает. Но коль скоро об ошибке не будет сообщено, я отказываюсь вести дело.

С этими словами я взглянул на клиента. Он был несколько озадачен. Я вел это дело с самого начала. Клиент всецело доверял мне и хорошо меня знал. Он сказал:

– Хорошо, выступайте на суде и сообщите об ошибке. Пусть мы проиграем дело, если так нам суждено. Бог защищает правого.

Я был рад. Именно этого я и хотел от него. Старший поверенный высказал сожаление по поводу моего упрямства, но тем не менее поздравил меня.

Что произошло в суде, узнаем из следующей главы.

Я не сомневался в правильности своего совета, хотя и не был уверен в своей способности вести это дело в суде. Я предчувствовал, что изложить такое трудное дело верховному суду – затея весьма рискованная, и явился перед судьями, дрожа от страха.

Когда я указал на ошибку в расчетах, один из судей спросил:

– Не мошенничество ли это, м-р Ганди?

Во мне все так и закипело от гнева, когда я услышал такое обвинение. Невыносимо, когда тебе бросают обвинение в мошенничестве, не имея на то никаких оснований.

«Если имеешь дело с судьей, с самого начала предубежденного, мало надежды на успех в сложном деле», – подумал я, но, собравшись с мыслями, ответил;

– Я удивлен, что ваша светлость, не выслушав меня до конца, подозревает мошенничество.

– Я отнюдь не обвиняю вас, – сказал судья. – Это всего лишь предположение.

– Мне кажется, что в данном случае предположение равнозначно обвинению. Я просил бы, ваша светлость, выслушать меня, а затем обвинять, если есть на то основание.

– Весьма сожалею, что перебил вас, – ответил судья. – Пожалуйста, продолжите свои разъяснения о неправильностях в расчетах.

У меня было достаточно материала, чтобы обосновать свои доводы. Благодаря тому, что судья поднял этот вопрос, я с самого начала смог привлечь внимание членов суда к своим доводам. На меня нашло вдохновение, и, воспользовавшись случаем, я пустился в подробные объяснения. Члены суда терпеливо слушали. Мне удалось убедить судей, что ошибка в расчетах совершена неумышленно. Поэтому они не были склонны аннулировать потребовавшее такой значительной работы решение арбитров в целом.

Адвокат противной стороны, по-видимому, был уверен, что после признания нами ошибки не понадобится много доказательств, чтобы добиться аннулирования решения арбитров. Но судьи все время перебивали его, поскольку были убеждены, что ошибка представляет собой незначительную описку и ее легко исправить. Адвокат изо всех сил старался доказать неправильность решения арбитров, но судья, который вначале с подозрением отнесся к моему заявлению, теперь определенно стал на мою сторону.

– Предположим, что м-р Ганди не сообщил бы об ошибке, что бы вы тогда делали? – спросил он.

– Было бы невозможно найти более компетентного и честного бухгалтера-эксперта, чем тот, который разбирал счета.

– Суд должен исходить из предположения, что вы знаете свое дело лучше всех. Если вы не можете указать ни на одну из ошибок, за исключением этой описки, которую мог бы совершить любой бухгалтер-эксперт, то суд не намерен побуждать стороны к продолжению тяжбы и новым расходам из-за случайной ошибки. Мы не можем требовать нового слушания дела, раз ошибку легко исправить, – продолжал судья.

Таким образом, протест адвоката был отклонен. Я забыл, какое именно решение принял суд: то ли он утвердил решение арбитров, исправив ошибку, то ли предложил арбитру исправить ошибку.

Я был доволен. Мой клиент и старший поверенный также были удовлетворены результатами процесса. Я же еще больше утвердился в своем убеждении, что можно быть юристом и не подвергать опасности истину.

Однако пусть читатель помнит, что даже честность в работе адвоката не избавляет его профессию от основного порока.

Различие между юридической практикой в Натале и в Трансваале состояло в том, что в Натале адвокатура была совместной; адвокат, принятый в число защитников, мог выступать и в качестве атторнея, в то время как в Трансваале, и также в Бомбее сферы деятельности защитника и атторнея разделялись. Адвокат имел право выбрать, будет ли он практиковать в качестве защитника или в качестве атторнея. Поэтому, если в Натале я был принят в адвокатуру защитником, то в Трансваале я добивался стать атторнеем, так как в качестве защитника я не мог бы вступить в непосредственный контакт с индийцами; белые же атторнеи в Южной Африке никогда бы не стали поручать мне ведение дел в суде.

Атторней же мог выступать в суде даже в Трансваале. Однажды, ведя дело в суде Иоганнесбурга, я обнаружил, что клиент обманывает меня, давая неверные свидетельские показания. Тогда я попросил суд дело прекратить. Поверенный другой стороны был крайне удивлен; суду же это доставило удовольствие. Я упрекнул клиента в том, что он поручил мне вести заведомо ложное дело, хотя он знал, что я никогда не берусь за подобные дела. Когда же я объяснил ему это, он признал свою ошибку. У меня создалось такое впечатление, что он даже не обиделся на меня за то, что я обратился к суду с просьбой решить дело не в его пользу. Во всяком случае мое поведение при разборе этого дела не имело плохих последствий для моей практики в дальнейшем. Оно лишь облегчило мне работу. Я также видел, что моя приверженность к истине укрепила мою репутацию среди коллег по профессии, и, несмотря на препятствия, связанные с расовыми предрассудками, в ряде случаев я смог даже завоевать их симпатии.