Прокурор Горайко и его коллеги - Борис Антоненко

Я не стал возражать.

Давид Евсеевич производил впечатление болезненного человека: низкого роста, сутулый, ходил всегда как-то боком. Но это был человек исключительной работоспособности, всесторонне образованный, очень трудолюбивый, прекрасный специалист своего дела, принципиальный в решениях.

Нередко в воскресные дни он приглашал к себе на квартиру нас, молодых следователей, на обед или на чай. За столом мы часто вступали с ним в полемику по разным вопросам. Он горячился, отстаивал свою точку зрения, но, будучи гостеприимным хозяином, никогда не давал почувствовать, что он начальник, приговаривая, что гость всегда прав.

Совсем другим он был за служебным столом: требовательный, строго соблюдал закон и требовал от нас того же.

Помню 1939 год, события в районе реки Халхин-Гол. Качурин, как я уже сказал, сам был неутомимым и нас не жалел. Докладываешь, бывало, и видишь, что он закрыл глаза, кажется, дремлет. (Он только что вернулся из далекой поездки.) Невольно снижаешь голос.

— Почему замолчал?

— Вы устали, Давид Евсеевич, отдохните.

— Ничего, ничего, докладывай!

И пока все дела не расскажешь, он не ложился, а рано утром Давид Евсеевич уже докладывал начальству о прошедших событиях.

Требуя от нас много, он в то же время по-отцовски заботился о нас. Помню, как в одной из бригад случилось чрезвычайное происшествие: при наладке оборудования был по неосторожности убит один из инженеров. Давид Евсеевич предложил немедленно вылететь в эту бригаду. Герой войны в Испании и дважды Герой Советского Союза комкор Смушкевич, командовавший тогда авиацией, штаб которой был размещен вблизи от нас, приказал выделить самолет, чтобы как можно скорее доставить меня на место происшествия. Я летел на самолете впервые; Давид Евсеевич знал это и перед полетом напутствовал меня: рассказал, как нужно себя держать при взлете, в полете и при посадке и даже больше — он подошел к летчику и (так как я находился в кабине, где был пулемет, — это происходило как раз в период военных действий на Халхин-Голе) попросил летчика проинструктировать меня, как пользоваться этим пулеметом, если вдруг покажется противник.

Однако я отвлекся. Вернусь к делу Овдиенко, которое полностью завладело моим вниманием. Основное вещественное доказательство — проекты бараков — я разглядывал не раз. Много стояло на них виз с размашистыми или, наоборот, скупыми подписями вышестоящих начальников.

— Как же так, — рассуждал я сам с собой, — Овдиенко обвиняется в преступной халатности при строительстве жилья, но ведь проекты окончательно утверждались не им, а вышестоящими инстанциями. Комиссия приняла жилье с указанием, что отступлений от проектов при строительстве не допущено. В чем же тогда виноват Овдиенко?

Еще и еще раз проверялись и уточнялись все детали, допрашивались многие люди, истребовались дополнительные документы.

— Нет, не виновен, ни в чем не виновен Овдиенко, — не сомневался я, листая дело.

Вот анкета Овдиенко. Прапорщик в первую мировую войну, с 1917 года в Красной Армии. Может быть ему поставили в вину это офицерство? Нет, не может этого быть, чепуха! — возразил я сам себе. — Ведь у нас в Красной Армии и в партии было немало бывших царских офицеров. На память пришел Николай Васильевич Крыленко — первый Главковерх, большевик, но ведь и он был прапорщиком. А сколько генералов царской армии верно служили новой власти?!

Вызову завтра на последний допрос Овдиенко и пойду к Давиду Евсеевичу с докладом, решил я.

Утром следующего дня был доставлен Овдиенко. В который раз я внимательно разглядывал этого поседевшего человека, высокого, стройного и широкоплечего, с честным, открытым лицом. Что там ни говори, а внешнее впечатление тоже имеет огромное значение. Нет! Это не преступник, это ошибка, страшная ошибка…

И я загорался возмущением в адрес тех, кто арестовал и держал два года в тюрьме честного советского человека. Будь на то моя власть, я бы немедленно выпустил его на свободу.

— Опять отвлекусь немного в сторону, — как бы извиняясь, сказал Горайко.

…Спустя много лет мне как-то пришлось выступать перед студенческой аудиторией. Молодежь задавала много вопросов о имевших место в прошлом нарушениях законности. Наши враги злорадствовали, распускали всякого рода слухи, чтобы поссорить молодежь со старшим поколением: «Мол, вы жили, когда творилось беззаконие, и коль скоро вы мирились с этим, значит и вы виновны». Это, конечно, было выгодно только врагам. Но ведь известно, что и в эти годы не все было так уж плохо. Было много честных, принципиальных людей. Они и сейчас, находясь на пенсии, могут смотреть прямо в глаза современникам. Один студент меня спросил: «А вы не боялись тогда принимать правильные решения по делам?»

— Нет, не боялся, — честно ответил я. — И даже не думал о том, что кто-то будет меня за это преследовать.

Вернусь к Овдиенко. Я даже не задумывался о каких-либо плохих для меня последствиях, если буду настаивать перед прокурором об освобождении Овдиенко и о прекращении его дела за «отсутствием состава преступления».

— Как будто мы подходим к финишу, уважаемый товарищ, — сказал я Овдиенко.

Он вздрогнул, потом прошептал: «За два года меня впервые так назвали».

Я еще не мог ему сказать, как предполагал поступить в дальнейшем с его делом, хотя мне очень хотелось высказать свои мысли. Сказав конвоирам, чтобы они ожидали моего возвращения, я быстро пошел с делом к Давиду Евсеевичу.

— Прошу разрешения окончательно доложить дело Овдиенко.

— Но ведь прошел только один месяц. Неужто успел все сделать?

— Да, по-моему все ясно. Овдиенко ни в чем не виновен и его надо освободить из-под стражи, а дело прекратить.

— Что-то очень быстро к такому решению пришли, товарищ следователь.

— Он, Давид Евсеевич, ни в чем не виновен.

— Не виновен, говоришь? — прокурор выдержал паузу, как бы раздумывая над тем, что я сказал. — Вот что, дорогой, я давно уже хотел поговорить с тобой об этом деле. Но откладывал разговор, чтобы проверить самого себя и ни в коем случае не влиять на твое решение. — Давай-ка вместе еще раз допросим Овдиенко: хочу задать ему несколько вопросов.

Когда мы вошли в кабинет, Овдиенко встал.

— Сидите, сидите, — сказал Давид Евсеевич, — и сел за стол. Он спросил у Овдиенко:

— Ответьте мне откровенно: могли вы как заместитель главного инженера отказаться от строительства бараков?

— Нет, ни в коем случае.

— Еще один вопрос: кроме вашей в других организациях тоже строили бараки по этим проектам?

— Да! Во всех.

— Отступление от проектов было допущено?

— Нет.

…Вернувшись в кабинет Качурина, мы долго разбирали материалы дела, читали и еще раз перечитывали их.

Подняв усталые глаза, Давид Евсеевич внимательно посмотрел на меня и сказал:

— Пиши постановление об освобождении. Я тебе говорил, что хотел проверить себя и принять решение наверняка. Потому что могут найтись умники, которые будут жаловаться на прокурора, а мне не хотелось бы еще раз возвращаться к этому делу. Ясно, мой заместитель допустил ошибку, когда давал санкцию на арест еще тогда, в 1937 году. Пиши постановление и немедленно.

Я стремглав вылетел из кабинета прокурора. Потом взял себя в руки и спокойным уверенным шагом зашел в свой кабинет. Овдиенко сидел, положив голову на стол. Он дремал. Конвоиры переминались с ноги на ногу.

— Иван Иванович, где ваша семья?

— Жена уехала к родным в Саратов, там и сын. А почему вы заинтересовались моей семьей? — спросил Овдиенко с удивлением.

— Интересуюсь, куда вы направитесь, когда будет подписано постановление об освобождении вас из-под стражи.

Не успел я договорить, как Овдиенко закрыл лицо руками, плечи его вздрагивали, поседевшая голова покачивалась. Потом он попросил, чтобы зашел прокурор, и, когда появился Давид Евсеевич, Овдиенко молча крепко пожал ему руку.

…Позже я встретил Ивана Ивановича Овдиенко во время боев в районе Халхин-Гола. Это было в начале июня 1939 года незадолго до начала очередной атаки японцев.

Поздоровались, присели у подножья бархана, вспомнили о том, о сем, в том числе и о его аресте.

— А ведь как ни тяжело мне было, я верил, что разберутся. Меня эта вера не покидала все время, хотя, конечно, было трудно, очень трудно…

Потом я слышал, что Овдиенко отважно сражался в Великую Отечественную войну и погиб в 1941 году смертью храбрых, защищая Советскую Родину.

…Горайко замолк. Мимо окон поезда проплывали брянские леса, и он начал негромко напевать известную песенку о шумящем брянском лесе…

II

Глядя в темноту ночи, Горайко несколько минут молчал и возобновил свой рассказ о делах далекого и недалекого прошлого.