Забытый - Москва - Владимир Кожевников

- А он - одобрит?

- А почему нет? Сколько раз разговор этого касался, он только руками разводил: надо бы, да денег нет. А теперь!

- Думаешь, если бы он хотел, он сам тебе этого не подсказал?

- Не знаю! - князь как на стену наскочил. - Неужели думаешь - он против?!

- Кто его знает... - Бобер пожал плечами, - может, и не против, но, кажется, и не в восторге. Я, когда с ним знакомился, намекнул насчет крепости. Он, мне показалось, - не очень. Так что, может, подождем? Исподволь. А то вдруг подумает, что я тебя настраиваю.

- Что значит - исподволь?

- В разговоре затронешь - как, мол? Пора ведь о каменных стенах думать. Если он согласится или даже не возразит, больше ему ничего не навязывай, а молодых настрой, подготовь и в Думе боярской бухни, что, мол, с благословения митрополита нашего (ведь без благословения кто посмеет?!)...

- Никто!

- ... так вот: с благословения! Мы, князь Великий Московский и Владимирский, решили начать город каменный, а потому повелеваем, и прочее.

- Ты что?! А вдруг он скажет, что не было благословения! - князь засмотрелся отчаянно, но уже не на Бобра, а в себя, осознав, что этот, напротив, с тяжелыми глазами, тянет его все дальше и дальше в неведомое, и уже не только против дяди Васи, отчего он и сам не проч, но и против самого митрополита, самого умного, самого важного, самого главного, без которого шагу не ступить - а это очень страшно.

- Не скажет. Разве сможет он публично уронить авторитет Великого князя? А то и свой собственный.

- Как собственный?!

- Ведь ты с чистым сердцем можешь сказать, что принял его согласие за благословение.

- Пожалуй, - князь трясет головой, - погоди, тезка, дай все обдумать, - он уже чувствует себя утомленным, беспомощным, хочет закончить этот, ставший вдруг таким сложным и щекотливым, разговор.

- Да я и сам тебе говорю - погоди. Куда спешить?

- Ага... да... я подумаю. Уложить надо, - Дмитрий трет лоб ладонью, я ведь что расспросить-то тебя хотел! А ты мне крепостью голову заморочил. Я про татар хотел расспросить! Как же ты.... вы их? Чем?!

- Чем они нас, тем теперь мы их, - Бобер вздохнул облегченно: успел сказать и внушить все, что хотел.

- А чем они нас?

- Стрелами.

- И как же?

- Я загородился от татар стрелками, которые били дальше них. И сохранил перед суимом в целости свой основной строй. Вот и все.

- Ничего себе - все! Где же ты взял таких стрелков? Разве татарина из лука переплюнешь?

- Из лука - нет. Из самострела! Там у нас его называют арбалетом.

- Вот оно что... Значит, и нам?

- В первую очередь!

Князь сжал голову руками и выговорил то, что очень хотел услышать от него Бобер:

- Сколько арбалетов этих надо... Это тебе не лук... И сколько народу переучить!.. От лука отвадить... Ой-ей...

"Понимаешь, мальчик, все понимаешь, значит, сговоримся!" - радуется Бобер и успокаивает:

- Это главная трудность. Но преодолеть можно, мы ведь преодолели. А остальное легче.

- А что остальное?

- Ну, во-первых, самострелы эти делать надо. Во-вторых, войско надо держать... какую-то его часть, я считаю - как можно большую, все время в деле.

- Как это в деле?! В драке, что ли?!

- Или в драке, или в подготовке к драке. Не воюющее войско быстро деградирует.

- Ну это ты, брат, хватил. Им же и жену, и детишек содержать надо, о доме, о жратве, в конце концов, заботиться приходится. А ты - все время...

- Я же не говорю - все войско. Хотя бы какая-то его часть.

Князь недоверчиво и недовольно молчит.

"Я-то думал, что это поймет легче. Оказывается - наоборот", - Бобер приводит самый весомый аргумент:

- Дружина твоя ближайшая разве землю пашет?

- Пахать - не пашут, но хозяйством все равно занимаются.

- Ну куда ж от него денешься. Но ведь дружина, когда нет похода, все равно военными делами занята. Биться учатся, стреляют, упражняются, на конях скачут, оружие подгоняют, доспех под себя, - в общем, готовятся в поход. Так?

- Ну так.

- Так вот я об этом.

- Но дружина, она и всегда такая была. Готовилась, а потом билась.

- Да. Но одна больше, другая меньше. Надо так сделать, чтобы готовились как можно больше. И как можно больше людей. И воевать больше!

- С кем?!

- Найди, если не с кем, - нахмурился Бобер, - Олгерд все время воюет. Если не на него, то он, сам лезет. У него войско всегда в деле. Оттого и победы.

Князь тоже нахмурился, долго молчал, потом как проснулся:

- А как думаешь, если по-твоему все устроить, сколько времени потребуется, чтобы...- и не договорил.

- Не знаю, тезка, насколько люди твои расторопны и активны. На что способны. Знаю только, насколько они сейчас беспомощны. Хотя и это не очень еще представляю. Ну, а если все пойдет наилучшим образом... Надо ведь еще и опыт боевой набрать, набить себе шишек и синяков. Но лет через десять, думаю...

- Десять?!!

- ... да, если очень хотеть.

- Десять... - видно было, как потрясен был молодой князь столь ужасным сроком.

- Не горюй! Оглянуться не успеешь. Да и лет тебе тогда будет... Меньше, чем мне сейчас. Так что...

* * *

- Э-эй. Что это?

- Что? Коленка, дурачок.

- А сверху-то? Что это на тебе?

- Рубаха, Мить. Ну что ты как маленький!

- Да как же ты мужа после такой разлуки встречаешь - и в рубахе?! Дмитрий сгребает наконец с Любаниной ноги тонкую нежную материю, стискивает коленку пальцами, ведет руку по бедру вверх, добирается до лона...

Люба вздрагивает, напрягается, но Дмитрий спешит дальше, через тугой круглый живот вверх... Вот они наконец! Большие, крепкие! Одна, другая... Но рубаха мешает, Дмитрий отбрасывает ее выше и, кажется, закрывает Любе лицо. Она недовольно мычит, взмахивает рукой, приподнимается, неловко, одной рукой (потому что вторая под ним) пытается стащить так вдруг помешавшее одеяние, Дмитрий помогает ей как может, цепляется то тут, то там за крепкое горячее тело и только мешает.

- Погоди! - Люба высвобождает руку, садится и сбрасывает наконец с себя досадную помеху. - Привыкай, муж, к московским порядкам.

- Что ж, уже и в постель ко мне московские порядки забрались? недовольно фыркает Дмитрий.

- В постель, не в постель, а раздевают-то меня теперь на ночь две девушки. И раздевают, и одевают для мужа, чтоб красивая была, чистая, пахла хорошо, выглядела...

- Хых! Черт-те что!

- А как же! - Люба смеется, тяжело наваливается на него грудью, он прижимает ее к себе, целует длинно, переворачивает, оказывается сверху, опускает руку вниз, но Люба опережает, сама находит важнейший предмет, хватает и отдергивает руку:

- Ой!

- Что?

- Большущий какой!

- Думаешь, вырос за это время?

- Да еще как!

- Может, ты тут поменьше трогала?

- Дурак! - Люба выдергивает руку и ладонью - в лоб!

- Уйй! - рука у Любы тяжелая, - Не обижайся, маленькая, это он по тебе соскучился. Вот и раздулся. Давай скорей!

Люба снова берется за него и, пристанывая, с трудом вводит в себя.

- Ммых! - ему даже больно, как в первую ночь. - Да ты тут у меня опять девочкой стала!

- Станешь тут, - Люба жмется к нему, обхватывает руками ниже пояса, старается как можно дальше вдавить его в себя. Это мгновенно распаляет Дмитрия, он очень не хочет закончить все так быстро, хочет подольше насладиться ощущением роскошного Любаниного тела, да и ей доставить побольше удовольствия, но ничего не может поделать, не успевает. Дернувшись три раза, чувствует - все! со стоном втыкается в нее изо всей силы, ощущает, что упирается во что-то там, глубоко, на самом дне, и извергает туда все, что накопилось в нем за полгода разлуки.

- Уже?! Так быстро?! - недовольно вскрикивает Люба. - Еще немного!

- Да, маленькая, да! - Дмитрий продолжает двигаться, чувствуя с огромным удивлением, что сила его не вянет, что он может и может!

Люба заводится быстро, но в отличии от прежних времен, к его удивлению экстаз, ее не идет на спад, а все усиливается. Движения становятся все резче, злее, стоны все громче, а руки, дергающие мужа за пояс (на себя! на себя!), начинают крупно дрожать.

Кажется, это удивительно ей самой, потому что крики ее имеют оттенок вопроса:

- А? Аа? А-ахх?!! О-о? Охх!! Ааааахх?!! - как будто спрашивают: "Неужели? Неужели это я, мне? И так жестоко хорошо?! Неужели так бывает? И так долго?!"

Наконец, с длинным сожалеющим "О-о-о-о!!!" она раскидывается на подушках, разбрасывает в стороны руки и ноги, отворачивает лицо, шепчет:

- Боже мой, как же так можно?! Я и не думала, что так бывает! Что может так... О-ох, Митенька, как же хорошо!.. Устала...

Дмитрий же, довольно долго опасавшийся, что все-таки увянет, ослабеет, теперь забыл об этом, завелся на новый виток. Он двигается все резче, быстрее, но Люба лежит мягкая, безразличная, а главное - "там" сыро, просторно.

"Вот тебе и девочка", - он вскакивает, хватает рушник, тщательно вытирает себя, потом Любу, ее бедра, лоно, трогает их руками, гладит, потом, отшвырнув рушник, хватает ее за талию, переворачивает на живот и наваливается сзади. Он немного робеет, потому что знает: Люба не любит так. Но она вдруг выпирает зад, вдавливается в него и начинает ерзать, пытаясь поймать его отросток меж ягодиц.