Под знаком змеи.Клеопатра - Зигфрид Обермайер

— Мы сделали это по желанию правителя, господин. Это очень опасная операция, и я бы на нее не отважился. Но в данном случае…

Цезарь засмеялся и взглянул на Клеопатру:

— Желание правителя является приказом, не правда ли? Мы, римляне, не любим, когда нам приказывают, поэтому Мы отказались от правителей еще несколько столетий назад.

— Но, Цезарь, — улыбнулась в ответ Клеопатра, — даже в республике должен быть кто-то, кто приказывает, что делать. Народу нужна твердая рука.

— У нас есть сенат — он и приказывает.

Она кивнула и взглянула на него с наигранным любопытством:

— Почему же тогда в этом году ты провозгласил себя диктатором? Чем же это отличается от правителя?

— Басилисса, сейчас ты притворяешься, что ничего не знаешь, но тебе вряд ли кто поверит. Нашему юному другу я объясню: в трудные времена сенат передает всю полноту власти одному доверенному лицу. Но при этом всегда на ограниченный срок, в моем случае это один год. Так что через несколько месяцев я вновь стану простым сенатором.

Это прозвучало так, как будто он и сам не совсем верил в это.

Я набрался мужества и попросил Цезаря сказать что-нибудь на латыни.

— Охотно, юный врач. Это старинная римская поговорка, которую тебе стоит запомнить: «Природа лечит, а врач только помогает ей» — «Medicus curat, natura sanat». Вообще, я советую тебе изучать латынь, она наверняка тебе пригодится.

Пол-Александрии собралось в гавани в устье Нила, где стоял царский флот, готовый к отплытию на юг. Юлий Цезарь появился в пурпурной тоге, с золотым лавровым венком на голове. Клеопатра была одета наполовину по-гречески, наполовину по-египетски: в короне предков и в парике, на плечах широкий воротник, ее красиво ниспадающее одеяние было заткано золотыми лотосами — это был один из символов власти в Верхнем Египте. Царский корабль предназначался для плавания по Нилу, поэтому был несколько уже, чем обычно, но зато очень длинный. Он блистал роскошью: золото, серебро, слоновая кость и благородные сорта мрамора превращали его в плавучий дворец, с тронным залом, храмом Исиды, маленькими садами и комнатами для ближайшей прислуги. Позднее я побывал на этом корабле и знаю, о чем говорю.

Корабль сопровождало такое множество лодок, что весь город спорил потом, было их «только» триста или все же четыреста, как позднее сообщали историки.

Когда я после обеда вернулся домой, меня ожидало три новости: одна плохая, одна чуть получше и одна очень хорошая. Плохую сообщил мне мой дядя, карауливший меня у дверей. Оказывается, владелец дома возвращается в Александрию, и я должен немедленно переселиться. Я строптиво возразил, что мне потребуется два-три дня для того, чтобы найти новую квартиру. Он ведь получил от меня деньги и сам должен улаживать дела с хозяином дома.

Увидев, что меня не уговорить, он, причитая, удалился в свою мастерскую. Немного спустя появилась его пятнадцатилетняя дочь Аспазия, хорошенькая, но очень робкая. Она передала мне свиток с царской печатью.

— Это принесли тебе сегодня утром.

Это известие оказалось хорошим. Я сломал печать и прочел:

«Олимпу, называемому Гиппократом, сыну полкового врача Геракла из Александрии.

За твои заслуги царица Клеопатра назначает тебя придворным и личным врачом. Кроме того, с сегодняшнего дня ты член коллегии учителей в мусейоне, где должен будешь передавать свои знания ученикам. Твое жалованье будет составлять двенадцать сотен драхм в год».

От радости по спине у меня побежали мурашки. Хвала Сохмет и Асклепию: достичь такого в неполные двадцать пять лет!

— Натаки, Натаки!

Но никто не отозвался. Тут я вспомнил, что сегодня она целый день занята на уроке танца в храме и вернется только к вечеру.

Вместе с ней пришло и третье, не такое радостное известие. Обычно, когда Натаки собиралась сказать что-то неприятное, она называла меня кириос и разыгрывала из себя маленькую, дрожащую от страха рабыню. Сегодня же все было иначе, потому что за ней стоял могущественный Серапейон.

— Верховная танцовщица сказала, что меня примут в храм, только если я буду посвящать занятиям все свое время. Я должна жить в храме и быть всегда в их распоряжении. Но я ответила, что так не получится, я принадлежу господину Олимпу, а он, конечно, не согласится…

Маленькая Натаки взглянула на меня снизу вверх, влажный блеск ее темных глаз напоминал зерна граната.

— А кто же тогда будет следить за домом? Мне придется покупать новую рабыню — это стоит немалых денег. В таком случае храм должен выкупить тебя.

Она покачала головой:

— Этого они не сделают. Серапейон привык брать, а не давать.

— Это не твои слова, — удивился я.

— Нет, господин, так говорят там.

«Жрецы и храмы везде одинаковы, — подумал я. — Везде те же протянутые руки, всегда готовые что-нибудь отнять, конечно, во имя бога, который оказывается очень сведущим».

Потом я вспомнил, что там, на столе, лежит мое назначение, и у меня есть все основания благодарить Сохмет, Асклепия или еще кого-нибудь из богов.

— Ну хорошо, я подумаю. Но теперь мы должны привести здесь все в порядок, потому что на днях возвращается хозяин.

Я пошел к дяде, чтобы попросить у него в помощь двух рабов и заодно сообщить ему о моем назначении. В конце концов, он и его семья были у меня здесь единственными родственниками, и это был мой долг… Или это была только гордость: показать горшечнику, как высоко взлетел его племянник? Едва я вошел, как дядя снова набросился на меня, но, увидев белоснежный царский папирус, смирил свой гнев.

— Что? Ты… ты… Но разве ты не слишком молод для этого? — покачал он головой. — Стать личным врачом царицы и учителем в мусейоне?

— Это зависит не от возраста, а от знаний. Можно быть плохим врачом в шестьдесят лет и хорошим в двадцать.

Персей созвал всю семью, и я получил поздравления от тети и двоюродных брата с сестрой. Дядя наморщил лоб и сказал:

— Тогда вся история с домом выглядит совсем иначе. Это ведь, в конце концов, почетно — приютить у себя царского врача. Собственно говоря, это хозяин должен был бы тебе заплатить…

— Не стоит преувеличивать! Мне нужны только два раба, чтобы помочь привести дом в порядок. А как учитель в мусейоне я легко найду себе что-нибудь еще.

Всю следующую ночь лил дождь, и к утру улицы превратились в сточные канавы. Я взял носилки и велел Натаки бежать рядом, так что вскоре она выглядела не лучше, чем вывалявшаяся в грязи свинья. Я все еще был рассержен наглым вымогательством жрецов и пытался отомстить таким неподобающим и смешным образом.

Когда мы добрались до Серапейона, Натаки попыталась как-то почиститься, но это ей не особенно удалось. Верховная танцовщица, вероятно, не была готова к тому, что я отпущу Натаки.

— Так получилось, — сказала она слегка смущенно, — что нам нужно место для другой ученицы, тоже нубийки, но из очень уважаемой семьи, которая уже давно живет здесь. Конечно, Натаки очень способная, но ей придется немного подождать, год или чуть больше…

К этому моменту я уже твердо решил отдать Натаки в храм. Я знал, что это ее самое сокровенное желание, и воспользовался своим высоким положением:

— Достопочтенная иерейя, я как раз хотел передать Натаки в дар Серапейону. Хотя сейчас она моя рабыня, но происходит из семьи правителя Мерое, которая по знатности намного превосходит любой нубийский род.

Жрица что-то хотела сказать, но я грубо перебил ее:

— И еще: ее величество царица недавно назначила меня своим личным врачом. Стоит ей только пожелать, и ты с утра до вечера будешь скрести пол в храме.

Конечно, это была только пустая угроза. Я прекрасно знал, что священнослужители неприкосновенны да ще для фараонов.

Однако жрица не возразила мне.

— Почему ты сразу не сказал об этом? — спросила она. — В этом случае для Натаки, конечно, не будет препятствий, бог благосклонно примет подарок.

Мне очень не хотелось расставаться с моей маленькой искусной подругой. Но как я мог ей препятствовать, когда фортуна протягивала ей руку?

Несколько дней спустя приехал хозяин дома. Мой дядя, вероятно, так запугал беднягу, что он предложил мне остаться у него, пока я не найду чего-нибудь подходящего. Однако, кроме жены, с ним приехали еще шестеро детей от двух до двенадцати лет и трое рабов. Так что стало довольно тесно и беспокойно, поскольку кто-нибудь из детей непременно орал — и днем и ночью.

В следующий раз я пришел в мусейон уже как государственный учитель. Простат заставил меня прождать около получаса и отнесся к моей просветительской деятельности снисходительно.

— У личного царского врача вряд ли найдется время, чтобы проводить здесь занятия. Впрочем, это и не нужно. Просто, если возникнет необходимость, мы за тобой пошлем, хорошо?