Искатель. 1993. Выпуск №4 - Уильям Голдэм

Ближайший телефон-автомат был у Кеисингтонского дворца. Сцилла заставил себя идти неторопливо: хотя уже и было 3 часа 45 минут утра, кто-нибудь ведь может не спать — не оберешься потом неприятностей. Если не хочешь себе неприятностей — иди шагом.

Сцилла вставил монеты в автомат, набрал нужный номер, трубку сняли после первого же гудка.

— Транспортная контора.

— Это Сцилла.

— Сцилла?

— Двое. Между мемориалом Альберта и Ланкастер-парком.

— Ранения?

— Рука.

— Я предупрежу клинику, Сцилла.

Щелчок.

Сцилла вышел из телефонной будки и стал ждать. Делать это было необязательно, он мог уйти, но лучше проследить, чтобы не возникло осложнений.

Кроме того, надо было подумать, зачем Чену понадобилось пускать его в расход? Кто-то его нанял. Кто? Почему? Последствия стычки в лос-анджелесском туалете? Может быть. Но не так уж много он причинил неприятностей арабам, чтобы они стремились убрать его. Сцилла пока не мог понять, что же происходит вокруг него. Рука болела все сильней.

Через семь минут подъехала машина, очень похожая на настоящую «Скорую помощь». Через пять минут она выехала из Кенсингтон-гардена. Все сделано умело, и, естественно, в газеты ничего не попадет.

Сцилла поймал такси; не доезжая до клиники, отпустил его, подождал, пока машина скроется, затем пошел туда, где его уже ждали. Руке было все хуже. Он было побежал, но вовремя опомнился: если не хочешь неприятностей — иди шагом.

Истекая кровью, Сцилла неторопливо шел по улице.

В клинике все было готово. Рану обработали, зашивать предложили под анестезией.

Он сказал, что анестезия не потребуется.

Хирург напомнил, что будет больно.

Он сказал, что знает об этом.

Врач неохотно начал оперировать необезболенную руку. Сцилла наблюдал за всем, за каждым стежком. И не издал ни звука.

Он был Сциллой-скалой… в лучшие свои времена.

Леви сидел в углу читального зала и изучал материалы об Америке 1875 года. Год ему не был особенно важен, точные даты — ерунда. Его отец писал: «Для педанта дата священна, она — предмет поклонения, но для настоящего историка-обществоведа — лишь удобная памятка, не более. Не спрашивайте спасшегося с «Титаника»: «Скажите, а во сколько точно все произошло?» Нет, спросите его: «Как это все произошло? Что вы чувствовали?» Работа историка и обществоведа состоит в том, чтобы сделать прошлое созвучным настоящему, пробудить сходные чувства у тех из нас, кто не присутствовал при том или ином историческом событии. И помочь понять его».

Америка в 1875-м, думал Леви, так-та-ак. Час он посвятил Англии, час Италии и Франции. Германию он знал плохо, относительно плохо, но это потому, что немцы быстро надоедали ему: никакой фантазии, юмора. Похоже, что в самом начале Творец повелел: «Ладно, теперь на Земле все будет так: всех блондинов — в Скандинавию, всех брюнетов — в Румынию, а всех смешливых — прочь из Германии». Гм-мм, думал Леви, 75-й, 75-й… Примерно в это время была установлена первая телефонная связь.

Леви откинулся на спинку стула, решив немного передохнуть. С Америкой у него неплохо. Поверхностно, конечно, но ведь он не какой-нибудь специалист по XIX веку, черт возьми. Он прежде всего занимается современностью, но разбираться в других периодах тоже надо. Главное — знать мир, периоды с интервалом лет в двадцать пять, на протяжении хотя бы двух веков. Имея под рукой эти данные, хорошо усвоенные, пробелы можно ликвидировать. Так работала мысль его отца. Совсем не надо знать все. Только главное, а об остальном позаботится логика. Отец любил логику, Леви — тоже.

За столом слева началось какое-то оживление, красивый парень и красивая девушка поддразнивали друг друга, но ясно было, что желали они более теплых отношений. Леви наблюдал за ними. Вообще-то он и работал здесь, а не в отдельной комнате. Он любил наблюдать за людьми.

Вранье. Он любил смотреть на девчонок.

Вот сидит парочка студенток, от которых, черт возьми, перехватывает дыхание. Одной из них надо будет как-нибудь заняться.

Он вздрогнул — рядом стоял и смотрел на него Бизенталь. Бизенталь показал на гору книг перед Леви.

— Ваши штучки никого не проведут. Вы строите глазки.

— Это только кажется, сэр, в действительности я делаю большую работу.

— Кто хочет работать, идет в комнату.

— Да я бы с удовольствием, но комнат здесь не хватает, вот и пришлось… — пробормотал Леви.

— Я всегда занимался здесь, — заметил Бизенталь. — Очень удобно смотреть на девчонок.

— И вы смотрели на девчонок? — чуть не вырвалось у Леви.

— Знаю, о чем вы подумали, — заявил Бизенталь, — взгляд у вас был очень знакомый. Вот так смотрел на меня один студент, я ехал в машине по Бродвею, и когда остановился у светофора, он в оцепенении уставился на меня с тротуара. Я спросил, в чем дело, а он только выдавил: «Боже мой, вы умеете водить машину». Мы тоже люди, Леви, хотя и не все. Постарайтесь это понять. И над чем это вы тут работаете?

— Тысяча восемьсот семьдесят пятый год, — ответил Леви.

— Не пропустите Глиддена, — посоветовал Бизенталь.

— Ни в коем случае, сэр.

Бизенталь взглянул на часы.

— Почти семь. Мне надо успеть домой к ужину, проводите меня, Леви, — он указал пальцем на стол, — разгребать это не надо, я живу тут рядом, на Риверсайд-драйв.

Леви пошел за Бизенталем по огромному читальному залу. Он не считает меня последним дураком, решил Леви. Спорю на что угодно, он не попросил бы Райорданов проводить его.

— Я бы пригласил час на ужин, Леви, — сказал Бизенталь, когда они вышли на улицу. — Только вот моя жена — настоящая красавица в свое время и прекрасная мать своих детей поныне, — увы, отвратительно готовит. Мало того, что пища весьма посредственная, ее почему-то всегда не хватает. Нужно ли говорить, что мы не принимаем дома.

Они вышли из университетского двора и свернули в сторону Бродвея и Сто шестнадцатой стрит. На перекрестке стоял книжный магазин. В его витрине висел портрет Кеннеди.

— А где вы были, когда он погиб? — спросил Бизенталь.

Леви вслед за ним пересек улицу.

— Кеннеди? Я был в столовой колледжа, и один наш футболист — трепло страшное — зашел и сказал: «Кеннеди застрелили», а я и еще один парень спросили его: «Новый анекдот?» — и рассмеялись, потому что спросили дуэтом. Мы смеялись, пока не заметили, какое выражение лица у бедняги, — тогда мы поняли, что это не анекдот.