Огненная заноза для ректора (СИ) - Ирэн Блейкстар

причем, то тебе нечего бояться. Тебя осмотрят маги и подтвердят твою невиновность, — последнее слово принц особенно выделил, намекая, что он не верит в мою непричастность к ренегатам.

Мне сразу стало стыдно, противно и страшно. Всё же даже мне, закаленной свободными нравами двадцать первого века, претила мысль раздеваться перед четырьмя незнакомыми мужиками. А вот настоящая Кирьяна Астон, тело которой я заняла, вообще-то невинная девушка, и её такое должно ужасать. Сомневаюсь, что подобные проверки не бросают пятно на честь и репутацию юной девы. Уверена, стань про инцидент известно местному обществу, позора не избежать.

Понимал ли принц, что таким образом оскорбляет и унижает меня? Думаю, да. Более того, он делал это намеренно, давая понять, что я никто, бесправная песчинка в руках власть имущего.

— Но ты можешь отказаться, — после минутного молчания сладко пропел гад мажористый и, когда я, не поверив, на него посмотрела, то пояснил. — Твой отказ сотрудничать со следствием можно будет расценивать как признание в виновности. А это значит, тюрьма и суд. Сговор с отступниками приравнивается к высшей государственной измене и карается смертью. Ты готова попрощаться с жизнью, побродяжка?

Я готова не была. Я хотела жить. Пусть и в этом странном, необычном мире со средневековыми законами, но жить. Не знаю почему, но с момента осознания, что я очутилась в другом мире ни разу не сомневалась, что попала я сюда окончательно и бесповоротно. У меня даже мысли не возникало, что моё тело лежит в реанимации в родном мире в коме, а эта реальность мне кажется. Отчего-то я знала, все по-настоящему. Именно поэтому я хотела жить.

— Я… — голос мой предательски дрогнул. — Я не отказываюсь сотрудничать со следствием, — произнесла глухо и потупила взгляд.

Смотреть ни на кого не хотела. Было больно, что никто не заступился за меня. Больно, что Селестин не пожелал защитить, попустительствовал моему унижению. Хотя с чего бы ему меня защищать? Глаза обожгли непрошенные слезы, но я их сдерживала. Не буду плакать. Я сильная и смогу пройти эту унизительную проверку и не разрыдаюсь. Наши женщины и не на такое способны. Просто представлю себя в роли актрисы. Да, пожалуй, именно так и сделаю, представлю себе сцену с раздеванием из фильма. Вокруг на съемочной площадке снуют гримеры, режиссер, оператор…

Как воочию я услышала слова: «Тишина на площадке! Камера. Мотор. Съемка».

В этот момент во мне что-то произошло. Словно находясь в трансе, я откинула одеяло, которым прикрывалась до этого момента и спустила на прохладный деревянный пол босые ступни. При этом подол моей сорочки задрался до середины бедра, выставляя на всеобщее обозрение длинные, стройные ноги.

— Как вы видите, господа, ноги у меня чистые. Без рисунков, — собственный голос я не узнала, таким он был вымораживающим, но полным достоинства. — Этой длины достаточно, или мне задрать сорочку выше?

— Не нужно, — хрипло ответил кто-то рядом.

Но я даже не оглянулась. Я играла навязанную мне роль. И я, буду не я, если не получу за эту сцену «Оскар». Пусть даже и в моем воображении.

Поэтому я подняла глаза на застывшего соляным столбом принца и, смотря прямо в потемневшее глаза Высочества, медленно потянула вначале за первую, а потом за вторую завязку. Вырез у сорочки был глубоким, и она не спадала лишь потому, что держалась за счет завязок. Но стоило их развязать, как ткань сползла с левого плеча и заструилась вниз, обнажая моё тело. Правда, скромность все равно взяла верх. Когда ткань сорочки только заскользила, я положила одну руку на грудь, прикрывая её, а второй прикрыла низ.

Белая ткань сорочки, подобно пене, улеглась у моих ног, а я стояла внутри неё как «Венера» Боттичелли и по-прежнему смотрела в глаза принца.

— Достаточно, — резкий, хриплый голос выдернул меня из транса, и на мои плечи легло одеяло. — Простите, мисс, что вам пришлось пройти эту процедуру. Даю вам слово чести, Кирьяна, за пределами комнаты об этом никто не узнает.

Слова Селестина доносились до меня, как сквозь вату. Это именно он не выдержал, сдернул с кровати одеяло и укрыл меня, закутав словно в кокон, а потом поднял и усадил прямо в кровать. Сам же присел рядом.

— Кирьяна, — взволнованно позвал меня лорд Селестин. — Кира, посмотри на меня.

Посмотрела. На дне его сапфировых глаз я рассмотрела тревогу, боль и злость. Увиденному даже удивилась. Правда, отрешенно. На меня словно напало какое-то отупение, я ничего не чувствовала, и смысл слов до меня доходил с опозданием.

— На сегодня допрос прекращаем, — раздраженно процедил лорд Селестин. — Вацлав, срочно позови лекаря.

— Не… не нужно прекращать допрос, — попыталась возразить я, представив, что в следующий раз мне вновь придётся проходить через унизительные проверки.

— Нужно! — резко припечатал меня лорд Селестин. — Кира, ты в полуобморочном состоянии. Какой может быть допрос?

А мне от этой заботы захотелось расплакаться. Ранее Селестин ничего не сделал, не остановил принца, а теперь он решил позаботиться? Вовремя, ничего не скажешь.

Вспомнив про королевскую сволочь, я посмотрела на выход, туда, где так и стоял столбом принц. Его черты лица как-то заострились, а темно-синие глаза словно мерцали. Уловив мой взгляд, гадское Высочество, сглотнул, и хрипло произнес:

— Я, пожалуй, пойду. Без меня тут заканчивайте. — На этом он развернулся и пулей вылетел из палаты.

Зато ко мне прибежал вызванный секретарём целитель, мистер Трэвис. Он вмиг запричитал, что мне нельзя так перенапрягаться, что я еще не восстановилась до конца. Всё это я слушала краем уха, потому что моё сознание медленно уплывало в такую уже знакомую темноту.

Глава 13

Дамирэш Кьен аль Драгон, кронпринц Артании

Кьен стрелой выскочил из больничной палаты. И, не обращая внимания на окружающих, зашагал по коридору прочь на выход. Он увидел краем глаза, как к нему было бросилась какая-то смутно знакомая девица, но он отмахнулся от неё как от назойливой мухи. Кьен был не в том состоянии, чтобы с кем-либо разговаривать, улыбаться или быть милым.

Чеканя шаг, Кьен шёл и думал. Перед его мысленным взором стояла обнаженная с гордо вскинутой головой побродяжка. Её светло-карие, словно мёд, глаза смотревшие в его, в тот миг метали молнии. Но как же она была красива в своей беззащитности. И независима. Это его бесило. Злило до жути, до белых звёздочек в глазах. Побродяжка раздражала. Еще с того момента, как он увидел её лежащую возле их мобиля, понял, что она его зацепила. Кьен сам не понимал, почему хамит и грубит