Машина жизни (сборник рассказов) - Александр Виноградов

— Разум — не все. Материя — основа жизни. Мысли твои причиняют ей только страдание, — думал Ар-Мо Мещуа, пустоту темноты созерцая.

— Не знал!

— Страданье же тела привносит страданья и в мысли, и в разум, и в дух. Ты говоришь лишь с моим астралом, я же есмь семь непонятных тебе оболочек, одна в другой, и лишь вместе дают они представление о человеке.

— С самого начала этого мира я не знал о человеке. Я думал о Материальном, и связывал его в своих экспериментах с мыслями. В этом есть смысл моей жизни. Думая, я существую вовеки, и каждый миг изобретаю новые эксперименты, дающие волю мне, Разуму. Я поглощаю собой материю, поглощаю во всех формах. Каждый крик ужаса или страха, каждый плачь, мольба или боль, разума живого существа — моя новая мысль. Это — смысл моей жизни. Если ты хочешь — уничтожай меня. Я не ведаю страха, ибо уничтожить разум, уничтожить мое зло для тебя так же невозможно, как и уничтожить все зло твоего материального мира.

Долгие годы думал Норан, и нашел способ уничтожить Разум. Скопил он столько энергии, сколько было для этого необходимо, и сразу начал задуманное.

Но вновь уловил он чужую мысль.

— П О Д У М А Й! — сказала ему Вселенная.

И думал он долго. И понял.

«Я сожгу карму мира. И любое зло останется безнаказанным. Уничтожение — это зло. Уничтожив зло, я лишь воссоздам его вновь. Я сам буду злом, я лишь сольюсь с разумом Пустоши и усилю его.»

— Ты прав, — ответил голос Пустоши. Но ты уже начал, и скоро погибнешь, а я — буду жить вечно. Твой разум перейдет в мой, а мой — в твой. Я лишь буду, не умирая, рожден вновь.

— Да, я прав! — подумал Норан. Я не уничтожу тебя, но я смогу тебя остановить. Я дам тебе свет!

— Свет… Что это… Тусклое мерцание, переходы квантов через материю… Нет, это не стоит моих мыслей!

— Я дам тебе иной свет, свет Разума. И кванты его будут нести столько энергии, что свет тот увидит вся Вселенная! — подумал Ар-Мо Норан Мещуа, и сбросил энергию в пустоту.

Больше ничего не успел он подумать, ибо и он, и его «Дэн-Артр», энергией страшной и могучей были разорваны на квадриллионы частиц, и растворились в ней, а разум Норана вновь пошел по вечному кругу Сансары и обрел новое тело, так что никто не в силах понять, в ком из нас сейчас душа его.

А энергия превратилась в вечный свет, в свет Разума, несравнимый с мерцанием звезд, свет, пронзающий тьму Пустоши из самого ее центра, неистребимый для расстояний, свет, в котором смешались все излучения, свет Квазара.

Он привлек к себе Разум, и задумался он о Свете, и засияла сама Пустошь. И каждая его новая мысль была Светом, и в новых и новых пустотах Вселенной загорались Квазары, ибо энергия Зла была неисчерпаема, и связана с материей, воплощавшей каждую ее мысль.

Загораются они и до сих пор, освещая пустоты и всю вселенную сиянием Разума. Исчез источник зла, превратившись в свет тьмы, но зло осталось. А уничтожить его, принеся как можно меньше нового зла задача людей. Колесо Кармы вечно, но каждый может приостановить его вращение.

Многие люди летают в Пустошь теперь, и свет Разума озаряет их память и освежает мысли. Кажется им, что мудрость Норана перешла к ним, и поступают они мудро, не забывая об увиденном однажды свете, Свете Тьмы. Некоторые начинают творить Добро, другие, плененные могуществом — Зло…

Лишь Квазары горят вечно, освещая пути Вселенной, и распространяя свет свой в чувства и в разум людей. Горят, как вечные маяки вечной Вселенной.

Рассказ этот я слышал от Геха всего один раз, после того, как первая Зеленая Звезда его планеты взорвалась, связи с Созвездием не было, и целых 20 дней на планету не прилетело ни одного нового летара.

Мрак безысходности в душах запертых под землей людей был развеян его странным и мрачным рассказом, а на следующий день пришла помощь с Созвездия.

Ребенок и конфета

Те, кто говорит — «Это так просто, как отнять конфетку у ребенка», никогда не пытались это сделать.

Робин Гуд.

P. Асприн «Еще один великолепный миф»

Стук колес ночной электрички Горький-Шахунья, должно быть, слышался довольно далеко, мешая праведному сну тысяч садоводов. За засиженными мухами окнами тянулись наверх обглоданные ели прижелезнодорожной полосы, будто пытаясь пронзить фиолетовое с кровавым солнечным пятном закатное небо. Громкий разговор двух мужиков весьма бомжового вида мешал мне сосредоточиться на чтении, а попытки уснуть заранее были обречены на провал взрывами их дикого разнузданного хохота.

Поэтому мне ничего не оставалось делать, как наблюдать за бегущим в окне черным лесом и древними телеграфными столбами, напоминающими покосившиеся кресты бесконечного заброшенного кладбища.

Доносившиеся до меня обрывки разговора, включившего в подсознании цепь мрачных ассоциаций, стали постепенно складываться в эту ужасную историю, одно воспоминание о которой до сих пор вызывает во мне внутренний протест.

Рассказывалось это на том присущем представителям дна нашего общества диалекте, понять который можно с трудом, лишь иногда улавливая смысл за трехэтажными матерными нагромождениями.

Потому, может быть, я и не уловил некоторых деталей повествования моих попутчиков или же неверно интерпретировал их. Однако в конце пути произошло событие, заставившее меня усомниться в том, что описываемые здесь события — всего лишь плод моего воображения.

Рассказчика звали Горб. Его профессия осталась мне неизвестной, а вот его погибший год назад друг, Культя, зарабатывал тем, что выставлял напоказ свои тощие коленки, изображая безногого. Летом нищим живется достаточно хорошо — не надо искать ночлега. Ну а тогда друзьям и вовсе повезло ускользнув от сторожей и контролировавших место мафиози, они устроились у старых могил, в том районе кладбища, который редко посещался людьми.

Облупленные ограды и заросшие дорожки, старые, кое-где даже поваленные наземь памятники были окружением их вечерней трапезы, состоявшей из буханки, скользких холодных сосисок из найденной на помойке консервной банки и двух стыренных бутылок по 0.7 на двоих. Пластиковые стаканчики и конфеты «Улыбка» на закуску были подобраны с могил.

Устроившись за полусгнившим дощатым столиком у одного из памятников, они быстро проглотили все свои запасы, и стали готовиться ко сну.

— Мазипин Петр Никанорович, — прочитал Культя, вытирая зад куском чьего-то предвыборного плаката, — Восьмое шестое тыща девятьсот шестьдесят седьмого — восьмое шестое семьдесят второго… А седня че?