Не убоюсь зла - Айви Фокс

До умопомрачения прекрасна.

Я целую ее в макушку, крепко прижимая к себе, не желая отпускать. Но спустя некоторое время, когда она начинает дрожать в моих объятиях, вспоминаю, где мы находимся, — в самой глубине леса Оукли.

— Позволь мне отвести тебя домой.

Она резко поднимает голову и кладет подбородок мне на грудь, а в ее глазах плещется разочарование.

— Уже поздно, Ава, — объясняю я, нежно проводя пальцем по ее все еще пылающей щеке.

Она вглядывается в мое лицо, пытаясь прочесть, о чем я думаю, молясь хотя бы о намеке на то, что только что произошедшее между нами, — не было сиюминутной слабостью. Когда она приподнимается и начинает тихо одеваться, я понимаю: она не нашла того ответа, на который так надеялась. Не в силах видеть боль в ее глазах, я поворачиваюсь к ней спиной и начинаю молча подбирать разбросанную одежду, чтобы одеться.

Я погружен в свои мысли, когда что-то внезапно привлекает мое внимание. Луна, уже не скрытая темными тучами, бросает свет на какой-то металлический предмет. Я поворачиваю голову через плечо и вижу, что Ава все еще сидит, опустив голову, завязывая шнурки на своих кедах. Пользуясь тем, что она отвлечена, я делаю несколько шагов к незнакомому объекту. Даже покрытый грязью, я сразу понимаю, что это пистолет — видел их достаточно, когда с нами жил отец. Я поднимаю оружие с земли и засовываю его за пояс, предварительно убедившись, что предохранитель взведен. Пусть сейчас оно и грязное, но, хорошенько почистив, я смогу выручить за него неплохие деньги. Уверен, кто-нибудь из парней в гараже отвалит за него пару сотен.

Еще раз осмотревшись вокруг, замечаю повсюду небольшие ямки, выкопанные в земле. Если бы мне пришлось строить догадки, то эти углубления, вероятно, оставил койот или красный волк в поисках пищи, привлеченный сюда запахом крови.

Все зло должно умереть.

Именно это было написано кровью в поместье Гамильтонов, всего в пятнадцати минутах ходьбы отсюда. Почему мне кажется, что эти слова и закопанный пистолет как-то связаны? Одно я знаю точно: что бы тут ни произошло, я не хочу иметь с этим делом ничего общего. И Ава тоже. Нам не стоит оставаться здесь ни минуты дольше. Мне не по себе, и я, развернувшись, хватаю Аву за руку, чтобы увести нас обоих как можно дальше от этого места.

Похоже, Саутсайд и близко не знает такого дерьма, которым занимаются эти ублюдки с Нортсайда.

Чем бы это ни было.

* * *

Прошло уже два часа с тех пор, как я привез нас домой, а я все еще не сомкнул глаз и не могу думать ни о чем, кроме того, чему позволил случиться в тех лесах. Ава не проронила ни слова за всю дорогу на байке, но то, как вцепилась в мою талию, сказало мне, что она не хочет отпускать ни меня, ни тот миг, что мы разделили.

Я ворочаюсь в своей постели, а на губах все еще чувствую вкус Авы.

Какого хрена ей вообще нужно было это делать?

Уже во второй раз в моей жизни она перевернула все с ног на голову, и я не знаю, смогу ли когда-нибудь вернуться к тому, чем мы были друг для друга. Ненавидеть ее было проще. Потому что, когда я ее ненавидел, я мог убеждать себя, что это все, что я к ней чувствую. Любить Аву никогда не входило в мои планы, и вот я здесь, больше не в силах этого отрицать. Потребовалось лишь, чтобы она сама преподнесла себя мне на блюдечке, словно моего собственного жертвенного ягненка.

Ирония в том, что именно такой Ава всегда и была для меня. Той чистой частью моей жизни, от которой мне нужно было избавиться.

Теперь, когда она снова завладела мной, я не уверен, что смогу держаться на расстоянии. Уж точно не тогда, когда она дала мне вкусить себя. Не тогда, когда я знаю, каково это — чувствовать прикосновение ее кожи к моей. То, как ее тело дрожало прямо перед тем, как достигнуть пика, со мной глубоко внутри. Как я смогу забыть об этом? Или выкинуть из памяти то, как ее губы разомкнулись для меня, отвечая на мой поцелуй, словно это был ее единственный источник кислорода.

Ненавидь меня сколько хочешь. Просто позволь мне любить тебя, как я всегда любила.

Как я могу притворяться, что ненавижу ее, когда все, чего я хочу, — это снова услышать, как она говорит, что любит меня?

Мои беспорядочные мысли прерывает громкий грохот с улицы. Я приподнимаюсь, чтобы выглянуть в свое маленькое окно спальни. В трейлере Авы свет не горит, что и логично, поскольку уже далеко за три ночи. На улице не видно ни единой живой души. Возможно, шум устроил какой-нибудь кот, роющийся в мусорке в поисках позднего ужина.

Я уже собираюсь плюхнуться обратно на кровать, как слышу приглушенный крик и что-то похожее на шлепок, доносящиеся изнутри ее трейлера. Это приводит меня в полную боевую готовность. Я знаю родителей Авы, они ни за что не поднимут руку на свою дочь. Когда до меня доносится еще один приглушенный крик, я хватаю пистолет с тумбочки, молясь, что он мне не понадобится, но не боясь его применить.

Бесшумно выхожу из своего трейлера и преодолеваю короткое расстояние до ее дома. Сквозь жалюзи я едва различаю родителей Авы, сидящих в гостиной на диване: они связаны, с кляпами во рту. Одного этого должно было бы хватить, чтобы я ужаснулся, но не это заставляет настоящий страх сжать мое сердце. А вид девушки, которую я люблю, — которую я любил всю свою жизнь, с самого детства, — в изорванной футболке, с обнаженной грудью и голыми ногами, которые отпихивают крупное тело, пытающееся взять то, что ему не принадлежит.

Я распахиваю дверь, словно громовержец, готовый учинить расправу. Большая тень оборачивается, и на его до боли знакомом лице, искаженном гримасой, проступает удивление, а затем ликование.

— Чейз. Я должен был знать, что ты придешь. Ты никогда не мог держаться подальше от этой сучки, — заявляет мой отец. Он плюхается на задницу, усаживая Аву к себе на колени. Она содрогается в его захвате, пока он проводит своим охотничьим ножом вверх и вниз по ее обнаженному бедру. — Твоя девчонка, несомненно, выросла хорошенькой, не так ли? Скажи-ка, мальчишка, ты уже сорвал ее вишенку, или эта честь выпадет мне?

Родители Авы беспомощно