Изгнанники - Артур Конан Дойл

Это был капитан де Катина. По окончании утренней службы он вышел на террасу и внезапно оказался свидетелем столь постыдной сцены. При виде старика он вздрогнул и, выхватив из ножен шпагу, бросился вперед так яростно, что гвардейцы не только бросили свою жертву, но один из них, пятясь от угрожающего клинка, поскользнулся и упал, увлекая за собой товарища.

— Негодяи! — гремел де Катина. — Что это значит?

Гвардейцы, с трудом поднявшись на ноги, казалось, были смущены.

— Разрешите доложить, капитан, — проговорил один из них, отдавая честь, — это гугенот, оскорбивший королевскую гвардию.

— Король отклонил его просьбу, капитан, а он топчется на месте, — добавил другой.

Де Катина побледнел от бешенства.

— Итак, когда французские граждане приходят обращаться к властителю их страны, на них должны нападать такие швейцарские собаки, как вы? — закричал он. — Ну, погодите же.

Он вытащил из кармана маленький серебряный свисток, и на раздавшийся резкий призыв из караулки выбежал старый сержант с полдюжиной солдат.

— Ваша фамилия? — строго спросил капитан

— Андре Менье.

— А ваша?

— Николай Клоппер.

— Сержант, арестовать Менье и Клоппера.

— Слушаюсь, капитан! — отчеканил сержант, смуглый поседевший солдат, участник походов Конде и Тюренна.

— Сегодня же отдать их под суд.

— На каком основании, капитан?

— По обвинению в нападении на престарелого почтенного гражданина, пришедшего с просьбой к королю.

— Он сам признался, что гугенот, — в один голос оправдывались обвиняемые.

— Гм… — Сержант нерешительно дергал свои длинные усы. — Прикажете так формулировать обвинение? Как угодно капитану…

Он слегка передернул плечами, словно сомневаясь, чтобы из этого вышло что-нибудь путное.

— Нет, — сообразил де Катина, которому вдруг пришла в голову счастливая мысль. — Я обвиняю их в том, что они, бросив алебарды во время пребывания на часах, явились предо мной в грязных и растерзанных мундирах.

— Так будет лучше, — заметил сержант с вольностью старого служаки. — Гром и молния! Вы осрамили всю гвардию. Вот посидите часок на деревянной лошади с мушкетами, привязанными к каждой ноге, так твердо запомните, что алебарды должны быть у солдат в руках, а не валяться на королевской лужайке. Взять их! Слушай. Направо кругом. Марш!

И маленький отряд гвардейцев удалился в сопровождении сержанта.

Гугенот молча, с хмурым видом, стоял в стороне, ничем не выражая радости при неожиданно счастливом для него исходе дела; но когда солдаты ушли, он и молодой офицер быстро подошли друг к другу.

— Амори, я не надеялся видеть тебя.

— Как и я, дядя. Скажите, пожалуйста, что привело вас в Версаль?

— Содеянная надо мной несправедливость, Амори. Рука нечестивых тяготеет над нами, и к кому же обратиться за защитой, как не к королю?

Молодой офицер покачал головой.

— У короля доброе сердце, — проговорил де Катина. — Но он глядит на мир только через очки, надетые ему камарильей. Вам нечего рассчитывать на него.

— Он почти прогнал меня с глаз долой.

— Спросил ваше имя?

— Да, и я назвал.

Молодой гвардеец свистнул.

— Пройдемте к воротам, — промолвил он. — Ну, если мои родственники будут приходить сюда и заводить споры с королем, моя рота вскоре останется без капитана.

— Королю невдомек, что мы родственники. Но мне странно, племянник, как ты можешь жить в этом храме Ваала, не поклоняясь кумирам.

— Я храню веру в сердце.

Старик серьезно покачал головой.

— Ты идешь по весьма узкому пути, полному искушений и опасностей, — проговорил он. — Тяжко тебе, Амори, шествовать путем господним, идя в то же время рука об руку с притеснителями его народа.

— Эх, дядя! — нетерпеливо воскликнул молодой человек. — Я солдат короля и предоставляю отцам церкви вести богословские споры. Сам же хочу только прожить честно и умереть, исполняя свой долг, а до остального что мне за дело?!

— И согласен жить во дворцах и есть на дорогой посуде, — с горечью заметил гугенот, — в то время, когда рука нечестивых тяготеет над твоими кровными, когда изливается чаша бедствия, когда гул воплей и стенаний царят по всей стране.

— Да что же случилось, наконец? — спросил молодой офицер, несколько сбитый с толку библейскими выражениями, бывшими в ходу между французскими протестантами.

— Двадцать человек моавитян расквартировано у меня в доме во главе с неким капитаном Дальбером, давно уже ставшим бичом Израиля.

— Капитан Клод Дальбер из Лангедокских драгун? У меня уже есть с ним кое-какие счеты.

— Ага! И рассеянные овцы стада господня также имеют нечто против этого лютого пса и горделивого нечестивца.

— Да что же он сделал?

— Его люди разместились в моем доме, словно моль в тюках сукна. Нигде нет свободного местечка. Сам же муж сей сидит в моей комнате, задравши ноги в сапожищах на стулья из испанской кожи, с трубкой во рту, с графином вина под рукой и изрекает, словно шипит, всякие мерзостные словеса. Он побил старика Пьера.

— А?!

— И столкнул в подвал меня.

— А!??

— Он в пьяном виде пытался обнять твою кузину Адель.

— О!!!

При каждом новом восклицании лицо молодого человека багровело все более и более. При последних же словах старика гнев вырвался наружу и де Катина с бешенством бросился вперед, таща дядю за руку. Они бежали по одной из извилистых дорожек, окруженных высокими живыми изгородями, из-за которых выглядывали мраморные фавны или нимфы. Придворные, попадавшиеся им навстречу, с удивлением смотрели на эту странную пару. Но молодой человек был слишком занят своими мыслями, чтобы обращать внимание на гуляющих. Не переставая бежать, они миновали серповидную дорожку, шедшую мимо дюжины каменных дельфинов, выбрасывающих изо рта струи воды на группу тритонов, затем аллею гигантских деревьев, глядя на которые, можно было подумать, что им уже несколько веков, тогда как в действительности они только нынче были привезены с колоссальными трудностями из Сен-Жермена и Фонтенебло. У калитки, выходящей на дорогу, старик остановился, задыхаясь от непрерывного бега.

— В чем вы приехали, дядя?

— В коляске.

— Где она?

— Вон там, за гостиницей.

— Ну, идем же туда скорее!

— Ты тоже едешь, Амори?

— Судя по вашим словам, мне пора появиться у вас. В вашем доме будет не лишним иметь человека со шпагой у пояса.

— Но что же ты собираешься делать?

— Переговорить с этим капитаном Дальбером.

— Значит, я обидел тебя, племянник, сказав, что твое сердце не вполне принадлежит Израилю.

— Какое мне дело до Израиля! — неторопливо крикнул де Катина. — Я знаю только, что вздумай кузина Адель поклоняться грому, словно абенокская женщина, или обратись она со своими невинными молитвами к Гитчи Маниту, то и тогда хотел бы я видеть человека, осмелившегося дотронуться до нее! А вот подъезжает наша коляска. Гони во весь дух, кучер, и получишь пять ливров, если через час мы будем у заставы Инвалидов.