Свидетельства обитания - Денис Безносов

потихоньку с ума-то сходишь, тем более если мертвые, рассказывали, недавно такое было, там то ли трое, то ли четверо, ну все уже того, не с нами, а один на кухне сидит, пишет ахинею, то ли буковки, то ли непонятно, писатель, еле оторвали от дела, он еще бубнит что-то, ну поехал, говорю, совсем, с этим понятно что, а мог бы пользу, даже не кусался, еще своим кричал, а свои-то того, холодненькие, один калачиком, уснул, не проснулся, другой под тремя одеялами, замерз, много смешного, в общем, работа такая, люди смешные, что бы ни было, всегда какую-то глупость придумают, ну оно бывает, говорили, что тяжелое дело, не то чтобы, если б еще покладистей были, но собака есть собака, огрызается, не всегда слушаться научилась, эти тоже не всегда, в этом месяце у меня пока неплохо, должно к концу хорошо быть совсем, вчера подсчитывал, дочке платье куплю, хотела, она хорошая у меня, уже читает, по слогам, но читает, пальчиком по строчкам водит, умная, говорит, пап, давай теперь я тебе почитаю, ну и читает, хорошая, картина, корзина, картонка.

Герхард лениво бредет по коридору тюрьмы Штаммхайм, вдоль одиночных камер. Это место называли мертвым трактом. Вполне вероятно, что и сейчас называют. Издалека слышно радио, yes sir I can boogie, едва слышно. Сплошное вытянутое сооружение из сверхпрочного бледно-серого бетона. Прозрачные стены, чтобы было проще наблюдать. Монотонная одинаковость бетонной геометрии, бернхардовское. Он движется плавно, аккуратно переставляя ноги, сомнамбулически разглядывая все вокруг, периодически подолгу щурясь вдаль, как бы просчитывая траекторию своего дальнейшего движения. Проходит насквозь одно здание за другим, но кажется, что это один бесконечный коридор. Вскоре Герхард сворачивает в другой корпус, полузаброшенный, под снос. Идет вдоль разбитых стекол, ржавых прутьев, ступая по бетонной крошке, осколкам выцветшей плитки, оставляя неровные следы позади. Восьмиэтажное здание, построенное в шестидесятых, единовременно вмещало в себя до восьмисот пятидесяти человек, преимущественно в одиночках. Герхард останавливается возле одной из камер, заходит, внимательно осматривается, подходит к стене, проводит пальцами правой руки, ощупывая след от пули. Выходит, полусонно проходит еще несколько камер, заходит в следующую. Осматривает камеру изнутри, приглядывается, наклоняется, у основания стены выдолблен тайник, Герхард запускает туда руку. Морщится. Вытаскивает оттуда клочок зеленой ткани, рассматривает, бросает на пол. Некоторое время он стоит в полумраке камеры, смотрит в никуда перед собой. Снимает очки, трет пальцами левой руки глаза, надевает очки. Судя по выражению лица, он вспоминает какие-то детали. Он несколько раз осматривается, будто бы разыскивая подтверждения чему-то. Выходит из камеры, идет дальше по коридору. В одной из камер он снова останавливается, некоторое время стоит в проходе, потом сосредоточенно поднимает взгляд, вверху, почти под потолком, болтается привязанный к решетке электрический кабель, он опускает взгляд, как бы измеряя пространство, затем вновь поднимает взгляд, опускает, так несколько раз. Герхард идет по коридору дальше, еще через четыре или пять камер он заходит в следущую, некоторое время стоит, осматривается, в левом углу лежит небольшой заржавелый кухонный нож. Он стоит и думает о совместимом с жизнью количестве ранений, о кровоизлиянии, о кровоподтеках, об утрате чувствительности при асфиксии, о приблизительном количестве судорог. Ему кажется, что за окном шумит улица в Райхенау, издалека доносится музыка из отцовского фортепьяно, смеются дети, жужжит циркулярная пила, возможно, стучат молотком. Кто-то невидимый говорит охрипшим женским голосом, мы находились в одиночных камерах на седьмом этаже, я слышала выпуск новостей по радио, потом был шум, потом я очнулась на полу, какие-то люди изучали меня, проверяли мои зрачки, пахло грязью, сырой грязью. Герхард прислушивается, нет, это не музыка, это какой-то шум, вроде птиц и чего-то еще. Он возвращается в коридор и идет дальше, медленно проходит несколько метров, разглядывая детали коридора. Вполне вероятно, что он идет долго. Однообразный коридор. У разбитого квадратного окна с выкорчеванными решетками в тусклом свете он видит венский стул со слегка подвернувшейся передней ножкой. Он аккуратно взбирается на стул и внимательно осматривает коридор сверху, как бы с иного ракурса, затем поворачивается к окну и смотрит туда. Он видит, как по мерзлой земле ползают одинаковые голуби, он видит два облезлых дерева с торчащими кверху несколькими черными ветками, он видит, как вдалеке, сквозь рабицу, по мокрому асфальту едет прямоугольный автобус, он видит, как раздвигаются и сдвигаются ворота. Герхард слезает со стула. Я точно не могу припомнить, что я хотела сказать, не могу вспомнить слова, я не думаю, что здесь замешаны сотрудники тюремной охраны. Он осматривает потолок, здесь раньше крепились лампы, точно такие же, как в других учреждениях, в больницах. Здесь было светлее, но это не имеет значения. Как можно было обо всем договориться. Он медленно ступает по бетонной крошке, по мелкому песку. Скоро все снесут, никаких последствий не останется, будет этот женский голос. В какой-то момент я проснулась от странного шума, в какой-то момент я проснулась от странного шума. Он стоит и прислушивается. Сквозь голос эхом звучит песня по радио, издалека. В октябре в Штутгарте чересчур сыро. Герхард идет дальше, по коридору, вглубь темноты. Если хорошенько прислушаться, можно разобрать, что он бубнит себе под нос какие-то слова, среди которых осень, стекло, тишина и не выходить различимей прочих. Он погружается в темноту, постепенно в ней растворяясь, сначала голова, потом туловище, потом пыль с подошвы, потом ничего.

Моя очередь. Мне кажется, искать некоторые глубинные причины происходящего не стоит. Их нет. Какие-то люди приняли решение. В разное время какие-то люди принимают какие-то решения. Вне зависимости от здравого смысла. Хотя нам свойственно везде искать здравый смысл, крупицы. Мой дед, после третьего инсульта, завел причудливую привычку. Никто из нас не понимал, зачем. Каждый день он собирал часы со всей квартиры, будильники, наручные, даже большие настенные из гостиной, расставлял на столе и выставлял на них разное время, даже заводил будильники. Разное время на разных часах. Потом периодически будильники звенели, днем, ночью, когда угодно. Он делал это регулярно, сосредоточенно, как будто от его странноватого ритуала зависела судьба мироздания. Мы не могли понять закономерность. Почему именно такое время. Почему будильник должен прозвенеть именно в указанное время, ни минутой раньше или позже. Какой здравый смысл руководит человеком, конечно, глубоко больным, неспособным произнести ни слова, но все-таки человеком, изо дня в день повторяющим одни и те же действия. Примерно так. Может быть, что смысла не было. Может, смысл был, но какой-то рефлекторный, как у собаки, как собака понимает, что должна куда-то пойти и что-то сделать. Она как заводная кукла, живое чучело, она не останавливается подумать, прикинуть вероятные последствия, просто делает, что прикажет рефлекс. Так же и он. Либо мы не понимали, а он на самом деле руководствовался здравым смыслом. Не мог объяснить. Но жизненно важно было продолжать ставить часы, заводить будильники. Одержимость здравым смыслом. Нам свойственно. Интересно, что понимание, в общем, очевидной бессмыслицы никого не останавливает. Это как с этой ситуацией. Мне всегда было важно хотя бы для себя все объяснить. Сидишь, задаешь себе вопросы, отвечаешь. Помогает. Ну или помогало. Когда начали исчезать люди. Когда почти каждый день нам объявляли новые правила поведения. Когда стали приходить из ведомств, задавать вопросы, диктовать и приказывать. Ощущение бессмысленности становилось сильнее. Помню, пришли, стали стучаться в квартиру напротив, выломали дверь, увели соседей, соседка истошно кричала, но никому не было до нее дела. Эти люди никому ничего не сделали, но было принято решение. Я тогда накрылся одеялом с головой и пролежал так целый день, не мог отыскать в себе силы что-то еще сделать, у меня в ушах вертелся ее голос. Как шум автобуса. Но привыкаешь. К бессмыслице тоже. Слушаешь очередной выпуск новостей, становится страшно. Потом не чувствуешь уже ничего. Встречаешь знакомого человека, говоришь с ним, вдруг понимаешь, что он думает как раз так, как того требуют сверху, то есть не просто послушный, а вполне себе искренне сочувствующий, ты, конечно, ему объясняешь, как обстоят дела на самом деле, он, конечно, объясняет тебе в ответ, как обстоят дела на самом деле, и тебе становится страшно и противно, да, эти два чувства. Потом ты встречаешь его снова, и других, подобных ему, искренних. Потом привыкаешь. По-прежнему не соглашаешься, но уже не споришь. Потому что привык. Ничего стыдного в этом не вижу, ну привык и привык. Все примерно в одном состоянии. Все привыкли. А потом однажды крик становится