Русско-турецкая война: русский и болгарский взгляд. 1877-1878. Сборник воспоминаний - Коллектив авторов

Пять-шесть раз черкесы и башибузуки налетали на село, но залпом стражи были возвращены восвояси. Быстрица расположена в часе дороги на север от Джумаи в непроходимой балканской местности, и всего один хороший стрелок может тут убить двадцать-тридцать человек. Я отправил через Балканские горы в село Рилу человека с письмом, чтобы выяснить, что нового. Оттуда мне написали, что русские пришли в Дупницу и рекомендуют незамедлительно идти в село. Мы пошли в Рилу. Домашних я отправил в Дупницу, а сам остался в Риле.

Тут мы составили две четы: одна во главе с Иваном Андреевым из Софии и Иванчо Костовым, зятем Пешо Желявеца из Софии. Во главе второй были я и Михаил Векилски из Ловеча – самоковский учитель. Наши парни были из районов Радомира, Самокова, Трына. Спустя некоторое время Иван Андреев, Иван Костов и Михаил Векилски отправились в Софию. С парнями остались Панайот-чорбаджия, его брат Иванчо, учитель Петр Рафаилов из Рилы и я (отбиваться от джумайских мухаджиров, черкесов и башибузуков, бежавших из других районов Болгарии).

Однажды мы установили казаны посреди села Стоба, чтобы приготовить ужин ребятам, а мы трое были позваны на кофе одним добрым турком из Стоба. Привязали своих коней за воротами и вошли в комнату. У очага мы нашли Стоицу из Падежа, предавшего Чапрашикова, Мициева[190] и Маркова[191].

Иван Стефанов ему крикнул:

– Тут ли ты, эй, предатель, мать твою!

Вскинул винтовку, чтобы его застрелить, но тот закричал мне:

– Молю, учитель, спаси меня!

Я схватил винтовку бая Иванчо и сказал ему:

– Сейчас оставь его. Свяжем его ноги конскими путами, закроем в комнате и после повесим его в Джумае на том же месте, где турки повесили Мите Маркова, и оставим висеть на целых три дня, чтобы люди видели, как вознаграждаются предатели.

Учитель Петр одобрил сказанное мной. Взяли у турка путы, связали ноги и закрыли предателя в комнате.

Мы пили кофе, турок наполнил нам по платку рассыпчатым табаком, и только мы отправились, к нам пришли и указали, что вокруг собралось полно турок. Наши парни стали убегать. Мы бегом запрыгнули на коней и пустились по кочеринским лугам. Шоссе почернело от турок.

Наши парни запричитали:

– Эх, ах, отцы, пропадем!

Мы громко посоветовали им спасаться бегством, а не причитать. Мы все помчались и сумели выбраться выше, на Кочериново. Бесчисленные пули пролетали у наших голов, но, к счастью, никого не задевая. В то же время все село Кочериново отправилось в бега – кто что мог нести, то и схватил, какой скот нашел, тот и подгонял.

Около пяти часов вечера по европейскому времени мы отправили бая Иванчо Стефанова в Рилу организовать стражу, которая помешает турецкому сброду войти в село, а мы же вдвоем и стобский учитель отправились бегом в Дупницу и решили по одному пойти к русскому майору Орлинскому, и каждый из нас ему скажет одни и те же слова: как турки и черкесы напали на село Стоб и его разграбили, как перекололи жен и детей, пленили молодых девушек и девочек, как готовятся разорить села Паромино, Рилу, Кочериново и другие.

Часть этих сообщений была правдой, а часть – выдумана нами, чтобы вызвать более быстрые распоряжения. Явившись, я рассказал все вышеперечисленное майору, он с вниманием меня выслушал и пометил у себя. Пока я пил чай, на коне примчался учитель Петр, упал на колени и с притворным плачем сказал:

– Молю, Ваше превосходительство, избавьте нас от этих агарян[192]! – и рассказал ему то же самое.

После него и стобский учитель рассказал то же самое, и, пока он рассказывал, майор дал письмо с нашими сообщениями казаку и приказал ему еще рано утром привезти ответ из Софии.

Утром мы пришли к майору, и он нам сказал, что войска скоро прибудут. Мы радостные отправились в Рилу, и как только дошли до Кочериново, кавалерия и артиллерия нас настигла в лугах Кочериново. Наши ребята оживились и стали гнать турок. Около полудня прибыла и пехота. Майор Орлинский разделил пехоту на два отряда: одна половина потянулась слева, другая – справа от джумайского шоссе по оврагам, а кавалерия пошла по шоссе – погнала коней к туркам, дала залп и отошла обратно, пока ее не окружила пехота.

Турки подвезли более двухсот телег для добычи, и только груженые телеги с добычей встретились с пустыми, солдаты (пехотинцы) грянули с обеих сторон, и кавалерия пустилась по шоссе вместе с нашими ребятами. Завязалась общая перестрелка. Мы несколько раз просили Орлинского выстрелить из пушки, но он каждый раз отвечал, что это невозможно – существует перемирие и сам государь-император его подписал.

– Ваше высокоблагородие, турки думают, что бьются с переодетыми в русскую форму болгарами, потому и не бегут, но как только они услышат пушечный выстрел, то все побегут.

В это время прибыл один казак с седлом и уздечкой за спиной и сообщил, что ему зарубили коня, другой – раненный в ногу. Тогда майор приказал бросить только одну гранату, а труба заиграла усиленный бой. Турки сразу бросили телеги и ударились в бега. Русские солдаты полетели следом за ними, а наши парни повели украденных буйволов, волов, коров, и селяне и селянки пришли забрать каждый свой скот и вещи.

Граната упала посреди города в реку. Турки собрались, чтобы посмотреть, русская ли армия пришла, и, убедившись, что русская, стали бежать. Но еще ранее мы отправили джумайских селян, бывших с нами, пойти и собрать окольных селян, у кого есть ружья, и занять все Кресненское ущелье – с самого низа до самого верха. (Тут длина ущелья около четырех часов пути. Дорога на Серес, Мелник, Петрич и Солунь высечена высоко в скалах справа от Струмы. От Струмы выше по дороге есть вершины высотой с полтора минарета, а слева так много неприступных скал, что один стрелок с ружьем мог положить двадцать человек.)

Джумайские селяне заняли ущелье. Ночью турки зашагали прочь, расположили телегу за телегой подобно какому-то поезду и, как только приблизились к выходу из ущелья, по ним открыли такую стрельбу, что испугались кони, буйволы и волы и даже внизу в Струме женщины, дети и т. д. Долгое время Струма несла человеческие и животные останки. Целое лето селяне сундуки, медные сосуды и что только еще не вытаскивали из Струмы.

Рано утром несколько солдат и наших парней пошли в Джумаю, чтобы увидеть, как обстоят дела. Последние скоро вернулись и сообщили нам, что, как только прознали про гранату, вся полиция, войска и все турки ударились в бега, запалив ночью и таможню. Тогда мы направились туда и на восходе солнца вошли в Джумаю. Несколько старых турок перед воротами на коленях и с непокрытыми головами нас встретили и поклонились. Все отправились в турецкую махалу[193] в поисках добычи. Я пошел к себе домой. Нашел деньги и часы своего деда под самшитом. Бочки с вином и ракией стояли полными. Я поднялся. Смотрю – все голо, открыл стенной шкаф – нашел церковные вещи нетронутыми.

Вскоре меня стали посещать мародеры и спрашивать, нет ли тут какого-то скрывшегося турка. Тут надо отметить, что турки сдержали свое слово и помогли нам, но мы, болгары, своего слова не сдержали, и много турок впоследствии стали жертвами – даже и те, кто старался как можно больше услужить. Из Софии прибыли софийский губернатор Алабин[194] и Марин Дринов, чтобы организовать различные советы.

Тоне Крайчов

«Мы чаяли увидеть свободу и радость…»

Тоне Крайчов родился в 1842 г. в селе Желяве близ Софии. Учился в Софии у известного и влиятельного учителя периода национального возрождения Савы Филаретова[195], после чего на короткое время стал учителем в родном селе. Позднее был избран членом школьного и церковного настоятельства. Являлся одним из ктиторов[196] в росписи местной церкви Св. Николая Чудотворца. Задумывал и постройку здания школы в родном селе.

В 1872 г. включился в борьбу за освобождение болгарского народа. Стал одним из самых инициативных учредителей Революционного комитета в селе Желяве, был избран его председателем. За короткое время сумел привлечь к делу освобождения десятки болгар из окрестных сел. При расследовании, проведенном турецкими властями после организованного Димитром Обшти[197] налета на почту в проходе Арабаконаке[198], арестован и осужден на три года тюрьмы в Диярбакыре (ныне – Турция). Когда срок заключения истек (1875 г.), вернулся в Желяву, где встретил освобождение Болгарии.

В 1878 г. избран членом первого Софийского окружного совета. Обосновался в Софии и активно участвовал в общественно-политической жизни княжества. Стал одним из учредителей Национальной библиотеки им. свв. Кирилла и Мефодия, пожертвовав деньги на роспись храма. Депутат Первого и Третьего Великого народного собрания, Четвертого и Восьмого Обыкновенного народного собрания. Умер в 1901 г.

Воспоминания Тоне Крайчова хронологически охватывают период 1872–1878 гг. и включают подробные записи, которые велись автором во время его заключения в Диярбакыре, а также дневник, повествующий о пережитом до освобождения. Тексты, относящиеся к периоду 1876–1878 гг., написаны в 1896 г., оригинал их хранится в архиве Института исторических исследований БАН (Арх. сб. № 523/1950 г.). Диярбакырские записи впервые опубликованы в 1930 г., а их продолжение частично обнародовано профессором Александром Бурмовым[199]. Настоящий отрывок воспроизводится по единственному целостному и научному изданию Тоне Крайчова: Крайчов Т. Диарбекирски дневник и спомени. С., 1989. С. 136–156. Перевод с болгарского А. А. Леонтьевой.