Единственная высота - Феликс Сузин

Когда разведчики вышли, Кирилл Спиридонович приступил к обследованию раненого.

— Смотри, — сказал он Дагирову. — Осколки прошли насквозь. Перебита кость, вероятно поврежден седалищный нерв, но нагноение ран весьма умеренное. Летом оно было бы значительно больше: холод тормозит воспаление. — Он придавил лоснящуюся кожу бедра там, где оно было неестественно вывернуто, и раненый вскрикнул. — М-да… Здесь, вероятно, гнойный затек… Опасность гангрены не исключена… Вот что, друг Боря, недоученный студент, иди мой руки, готовь инструменты. С этой ножкой товарищу сержанту, бывшему мастеру спорта, придется попрощаться…

Раненый повернул сухое, обветренное лицо и заплакал тихо, без всхлипываний. Только кадык часто двигался на нежной юношеской шее.

— Эх, лучше бы на месте. Сразу…

Дагиров почувствовал, как под пальцами часто, словно пойманный зверек, дергается пульс. Он уже успел повидать немало смертей и понимал жестокую необходимость калечащих операций, но чувство жалости не притупилось. Проклятая война! Проклятый фашизм! Почему это прекрасное тело, доведенное сотнями тренировок до совершенства, должно быть обрублено и навек обречено болтаться, как маятник, между двумя деревяшками?!

— Кирилл Спиридонович, робко вступился он. — Неужели никак нельзя… обойтись? Ведь, говорите, воспаление умеренное… Может быть, кровь? Я дам. У меня первая группа.

— Эх, Боря, Боря, жалостливая твоя душа. Не в крови дело. Ты и сам уже прекрасно разбираешься. В мирное время, конечно, можно было бы не торопиться. Выпустить гной, через кость ниже перелома провести спицу, к ней — груз и ждать, когда рана заживет, кость начнет срастаться. Потом — гипс. И то нет гарантии, что не разовьется гангрена. Это при неослабном врачебном наблюдении. А нам надо отправить раненого не позже завтрашнего утра. Сам знаешь. Поэтому гипс нельзя. Кто знает, сколько он пробудет в дороге и когда попадет на перевязку. А под гипсовой крышей может разыграться гангрена, тромбоз сосуда, гнойное воспаление — все, что угодно! И тогда — каюк!.. И ему, и мне. Потому что существует инструкция Главного санитарного управления РККА, в которой все расписано, что можно делать, а чего нельзя. Так вот, оставлять такую ногу нельзя.

— А все-таки? Если рискнуть? — Это вмешался неслышно вошедший Аверин, который не пошел есть вместе со всеми.

Кирилл Спиридонович укоризненно усмехнулся.

— Дорогой разведчик! Знаю: риск — ваше ремесло. Но ведь любой риск должен быть обоснован. А здесь?.. Нет, не получится.

Старший лейтенант крякнул и, отойдя к стене уткнулся в нее лбом.

— Кирилл Спиридонович! — голос Дагирова срывался от волнения. — Значит, вы говорите, вытяжение кости возможно, а гипс нельзя, так?

— Так-с.

— А что если их соединить?

— Наложить гипс с окном для перевязок?

— Нет, нет, не то… — Дагиров говорил медленно, с трудом подбирая слова. — Значит, так. Выпускаем гной. Через кость выше и ниже перелома проводим по спице. Даже по две. И подальше от гнойника, чтобы их не загрязнить. Так… Каждую пару спиц обматываем гипсовым бинтом, так что получится что-то вроде двух гипсовых колец. Дальше… Берем металлические планки… или прутки и приматываем их также гипсовыми бинтами, одним концом к верхнему кольцу, другим — к нижнему. Получится что-то вроде бочонка, из которого часть клепок вынута… В отверстие между планками можно просунуть руку — и, пожалуйста, делай перевязку, следи по дороге за ногой. А ниже колена нога вообще будет свободна!.. Планки или пруточки, наверное, можно найти у шоферов. Думаю, четыре штуки хватит.

— Даже три, — сказал Кирилл Спиридонович, — три точки достаточно для любой опоры. Вообще, должен признать, идея оригинальная. Котелок у тебя, Боря, работает. И ты эту идейку запомни, пригодится. Но… не сейчас.

— А что, дело он говорит? — раздался сдавленный голос Аверина.

— В принципе все логично, — неохотно согласился Кирилл Спиридонович. — Но пока…

— А пока, — перебил его Аверин, взвинчиваясь, — пока вы, доктор, отхватите Сашке ногу и будете спокойно спать? Спокойненько! Выпьем чаек и бай-бай в кроватку? По инструкции! А я? Что я ребятам скажу? Как я Саше в глаза буду смотреть? Спасал ты меня, командир, скажет он, тащил на себе двое суток, а вызволить все-таки не сумел. — Он схватил Кирилла Спиридоновича за рукав. — Может быть, можно как-то, а?.. Ну подумайте! Может быть, этот парень хоть немножечко прав? Пусть на двадцать процентов. Двадцать процентов на удачу — для нас нормально… Ну скажете потом, что старший лейтенант Аверин принудил вас под пистолетом.

— Вот этому никто не поверит. Меня принудить невозможно.

— Кирилл Спиридонович, — снова заговорил Дагиров, — я ведь завтра уезжаю доучиваться… В общем, за транспортировку не опасайтесь, я его сам довезу, сдам с рук на руки и в дороге, если потребуется, перевяжу. Может, рискнем, Кирилл Спиридонович?

Аверин загорелся надеждой, он был непоколебимо уверен, что если сейчас добьется своего, то уж потом с его Сашкой ничего не случится.

— Договорились, доктор? А уж я… — Он приложил руку к сердцу. — Бритву немецкую «Золлинген», пистолет «Вальтер» и шоколад на всех сестричек!

Кирилл Спиридонович почесал подбородок.

— Да-а, заманчиво… А нельзя ли, милый человек, подкинуть нам парочку зениток? А то как налет, так нечем отбиваться. А?

Аверин смутился.

— Ладно, варяги, — вздохнул Кирилл Спиридонович. — Уговорили старика. Но смотрите мне! — он погрозил Дагирову пальцем. — Если помрет, и себе не прощу, но уж тебе каждую ночь буду сниться!.. Иди, готовь операционную.

Аверин пошел вслед за Дагировым, тронул его за плечо.

— Ты, друг, утром дождись меня. Я такую «санитарку» пригоню — поедешь, как король!

Но Дагиров так больше и не увидел его, потому что, вернувшись в часть и сдав донесение, Аверин не успел поспать и трех часов, как был поднят с теплых нар и послан с заданием. В то время, когда Дагиров, нервничая, расхаживал по двору, то и дело поглядывая на дорогу, он уж полз по ничейной земле.

Так и не дождавшись обещанного «королевского транспорта», Дагиров погрузил раненого в грузовик. Кузов был набит сухим ломким сеном. Оно пахло пылью, темными закоулками чердака, детством. Раненый лежал на нем, укутанный одеялами, неподвижный, похожий на большую куклу.

После прощания с Кириллом Спиридоновичем, с врачами и сестрами, Дагиров долго стоял и курил в глубокой задумчивости. За несколько суровых месяцев эти люди стали близкими навсегда, пожалуй, ближе некоторых родственников.

К нему подошла Эсфирь Семеновна, заведующая аптекой. Низенькая, полная, в шинели с поднятым воротником. К ней прижалась дочь Оля — длинноногий подросток в растоптанных валенках и куцем пальтишке, из рукавов которого далеко высовывались кисти рук. Начальство давно косилось на эту неразлучную пару — девочке явно было нечего делать в передвижном госпитале, то и дело подвергавшемся бомбежкам. Но девать ее было некуда. Отец воевал, родственники жили далеко, в Свердловске, и мать, боясь, что дочка затеряется в сумятице военных дорог, всеми правдами и неправдами отстаивала ее пребывание рядом с собой.

Оля видела каждый день, как санитары выносят вороха окровавленной марли, как на задворках складывают отрезанные руки и ноги, и усталые нестроевые бойцы с серыми лицами, прежде чем захоронить их, долго курят толстые самокрутки, а затем, кряхтя, медленно роют яму. И ничего не остается, только небольшой рыхлый холмик, который осядет после первого дождя. На ее глазах осколок бомбы пробил голову красавице Машеньке, операционной сестре. Еще пять минут назад она смеялась и, поигрывая голубыми глазками, рассказывала, что за ней ухаживает командир эскадрильи из соседнего авиаполка, а она замуж не собирается. И вот голубые глаза стекленеют и неподвижно смотрят в небытие.

Это страшно, но это жизнь, повседневность. Даже не верится, что когда-то, давным-давно, была теплая чистая комната, в которой по вечерам ярко светила настоящая электрическая лампочка, а не жалкий колеблющийся язычок коптилки, приходил с работы папа, большой, веселый, и пил чай по шесть стаканов, и мама тоже была веселая и надевала к папиному приходу его любимое красное платье. А может быть, она и не помнит ничего, а все выдумала?..

С появлением Дагирова Олю нельзя было выманить из операционной. Она целый день ползала с тряпкой, мыла, чистила, и, конечно, санитарки были рады. Но не только забота о чистоте вдохновляла добровольную помощницу. Не раз в перерыве между операциями, отдыхая с согнутыми в локтях стерильными руками, Дагиров ловил устремленный на него пристальный взгляд чуть раскосых зеленых глаз. А если какая-нибудь операционная сестра в это время начинала игриво над ним подшучивать, именно в этот момент пол у ее ног оказывался особенно натоптанным. Конечно, все это было несерьезно — детское воображение.